Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 117

Так что покрутится гражданин Хмель в Краснодаре и не найдёт никого. Даже о смерти жены не узнает. Ладно, приедет Борис, сам займётся этим вопросом. Письмо с печальным известием я ему отправил, как мог подбирал слова утешения, хотя вряд ли имеются такие.

Телеграмму о смерти матери посылать не стал. Возможно, его и могли отпустить из части, но обстановка в Краснодаре слишком нервозная. Парня в форме обязательно бы заметили, и неизвестно, чем бы это закончилось. По этой причине Толика и Мишку мудрые воспитатели из спецшколы пока не выпускали. Оградили всякий контакт своих учеников с внешним миром.

Думаю, сам зайду к ним в школу, но уже в сентябре, не раньше. На лето у меня и у них дел хватает. Последний экзамен двадцать пятого июня. Потом начинается практика. Я её буду проходить в городе. Мне, не иначе «по знакомству», директор устроил место на заводе ЗИП.

Строить или ремонтировать дом этим летом не буду. Поговорил я с дядей Гришей, пока перевозили Татариновых, на эту тему, вернее, насчёт стройматериалов, Он мне обрисовал ситуацию. Воровство сейчас на стройках зашкаливает. Воруют все. Даже за хорошими запорами.

– Твои кирпичи на вторую ночь вынесут, и ты из дома нос не высунешь, чтобы им помешать, – заверил опытный извозчик. – Увидят многие, что я к тебе во двор что‑то ценное привёз.

Поблагодарив опытного человека, я просветил маму с бабушкой, ещё раз им напомнив, чтобы ни при каких обстоятельствах не заикались кому‑либо, что у нас есть деньги на сберкнижке.

Чем я займусь после своей производственной практики, пока не придумал. Это Ваську я на всё лето в Анапу пристроил. Чем хорош этот город, так тем, что туда не ведёт железная дорога. Все эти амнистированные обычно поездами добираются, и маленький, разрушенный войной городок их не должен привлечь.

Директор немного ввёл Ваську в курс дела. Правда, он больше рассказывал, как туда добираться – к слову, довольно сложно. И ни в коем случае не ехать одному. Обдерут на вокзалах сразу. Потому только организованно и всё вместе с группой. Пусть их всего пять человек отправится в Анапу, но все – не одному.

Через два дня после консультации к следующему экзамену я отыскал, где группа Лёньки, и сам отыскал его. Разговор был такой, что говорить при Василии я не хотел. Не такой у нас градус доверия пока. Но Лёньке я решил сказать. Не знаю, насколько у его отца будет безвыходная ситуация с паспортом.

– Лёня, есть, в общем, паспорт пустой. Можно будет сделать поделку. Серьёзной проверки он не пройдёт. Но просто показать патрулю в Краснодаре сгодится. Ещё раз повторю, что он фальшивый.

– Чистый паспорт? – переспросил Радченко.

– Не то чтобы совсем чистый. Там было имя и фамилия. Я их свёл. Не спрашивай меня откуда паспорт, сам не в курсе, случайно обнаружил в одном месте.

Лёнька задумался. И через какое‑то время произнёс:

– Наверное, это лучше, чем ехать по рекомендации директора, но со справкой.

– А как отец отнесётся? – поинтересовался я.

– Не знаю, – честно ответил Лёнька.

– Тогда ты, если получится, принеси мне фотографию, сделаем ему паспорт, и ты просто отдашь.

На этом и порешили. Записав себе дату рождения и полное имя отца, я попрощался с Лёней.

Дома слазил на чердак. Забрал всю папку, доставшуюся мне от бывшего полицая. Все паспорта я ещё раньше внимательно осмотрел и подготовил на всякий случай. Готовил я для себя один, но попутно и другие сделал. Были у меня кое‑какие мыслишки не совсем законные. Очень уж мне понравилась идея с бесплатным участком в Краснодаре. Прикидывал, как бы по левому паспорту участок купить. Но потом идея эта заглохла. Зато сами паспорта остались.

Повозился тогда с ними долго, убирая старые имена. Механически скрести нельзя – защитная сетка Гознака поплывёт, патруль под лупой сразу увидит мохнатые волокна бумаги, но я же химик! Аккуратно, беличьей кисточкой нанёс слабый раствор марганцовки на имя, фамилию и дату рождения. Чернила окислились и исчезли, но на их месте осталось бурое пятно, которое я нейтрализовал перекисью водорода, вернув бумаге первоначальный цвет. Текст исчез. Защитная типографская сетка паспорта, сделанная на масляной основе, устояла. После осторожно размочил и срезал фотографии. В общем, паспорта были подготовлены.

Выбрав самый крепкий паспорт, я уселся у окна и стал работать с ним.

С печатью, что должна быть на фото, за меня всё продумал тот полицай. Он уже где‑то сделал или сам сумел воспроизвести недостающий фрагмент круглой печати. Я его уже проверял на кусочке бумаги – вполне достоверно смотрелся.

Лёньку я этим вечером не ждал. Но он примчался с фотографией отца. Молодец какой. В паспорт только и осталось наклеить фото. Нужное я уже заполнил. По мне, так получилось неплохо. Вначале я, конечно, потренировался, чтобы почерк был более‑менее похожим. После аккуратно вывел имя, отчество, фамилию, год и дату рождения. Остальное всё оставил, что было. Понятное дело, что это неверно, но по‑другому никак.

Лёнька после забега ещё отдышаться не успел, а я уже смазал фото клеем и прикрепил на нужное место. Затем ещё раз опробовал на клочке бумаги фрагмент печати и шлёпнул её на фотографию.

– Готово, – вручил я Лёньке подделку и свёрток с тысячей рублей.

На деньги Радченко посмотрел с недоумением.

– После вернёте. Отцу сейчас и вещи нужно купить, и до места добраться. Бери, не раздумывай, – протянул я снова завёрнутую в газету тысячу рублей.

Единственное, чего мы забыли сделать, – так это закрыть дверь. Вернее, она у меня была заперта, пока я один работал, а с приходом Леонида мысли в другую сторону ушли.

Васька же – парень без комплексов, на Дубинке воспитанный. Стучать он не привык, а сразу с радостной физиономией ввалился в комнату. Ввалился и замер. Картина была ещё та. Ладно Леонид с паспортом в руках, но и на столе очень такой неоднозначный набор предметов. Тут вам и чернильница, и коробочка с подушечкой для печатей, и листы бумаги с фрагментами печатей, и клей с ножницами.

– Эээ… – замер Василий. Но, словив мой взгляд, тут же поспешил добавить: – Пацаны, я могила.

– Значит, и молчи, могила, – рыкнул я, отдавая паспорт Леониду и комкая все бумаги на столе.

Нужно их сжечь. Срочно.

– Спалить бы это, – подумал о том же Татаринов. – Мать ещё не пришла. Давай в нашей печке.

Компрометирующие вещи мы сожгли, потом дружно проводили Радченко и вернулись обратно. Васька слово сдержал. О паспорте и том, что он успел увидеть, ни словом не заикнулся.

* Июнь 1953 года – это самый пик, «точка кипения» последствий амнистии.  Именно в этом месяце ситуация в Краснодаре вышла из‑под контроля милиции. Согласно архивным данным МВД, Краснодарский край в июне 1953 года вошёл в число регионов с самым критическим положением: до 40% амнистированных в городе не смогли найти ни работы, ни жилья, ни прописки . Они оказались заперты в Краснодаре без средств к существованию.

Самым страшным для жителей Краснодара в июне стали не матерые рецидивисты, а «указники» и малолетние преступники . Под амнистию массово попали подростки и молодые парни, осужденные за прогулы, мелкие кражи колосков или драки. Выйдя на свободу, они сбились в жестокие уличные стаи. На Сенном рынке банды малолеток устраивают «набеги» – переворачивают прилавки торговок, устраивая давку, и в этот момент их сообщники режут сумки и карманы покупателей.

Рабочие заводов (того же ЗИП или им. Седина) массово точат на станках ножи, кастеты и «заточки» из напильников для самообороны. В трамваях у каждого второго пассажира в кармане зажата рукоять ножа или тяжёлый болт (для самообороны).

Из оперативных отчетов Управления милиции УМВД по Краснодарскому краю за июнь 1953 года:

«В связи с наплывом транзитного освобожденного контингента на железнодорожных узлах (Краснодар‑I, Тихорецкая, Кропоткин) нагрузка на патрульно‑постовую службу возросла вчетверо. Доля нераскрытых уличных преступлений (грабежи, „раздевания“, карманные кражи) в черте города Краснодара за июнь‑июль 1953 года превысила 65%  из‑за невозможности оперативной идентификации преступников‑„гастролеров“, не имеющих местной прописки и документов» .