Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 109

– Тётя Нина, всё наладится, – выдавил я из себя банальные слова. – Я верю, что скоро все изменится. Мы обязательно станем жить лучше!

– «Жаль только – жить в эту пору прекрасную уж не придётся ни мне, ни тебе», – процитировала она Некрасова. – Самарин тебя теперь из головы не выкинет, Валя. Неудачно ты ему на глаза попался. Он же дотошный. Раскопает, что ты своему другу помогал, когда его отца забрали. Узнает, что мы Беловой помогли работу найти.

– Нина Ильинична, никто не скажет, что вы к этому руку приложили, – убедительно заверил я. – Никто не в курсе, что вас это как‑то касалось.

– Сам всё ему и расскажешь, – заведующая посмотрела на меня, как смотрят на обреченных. – С теми препаратами, что он сейчас у меня в коробке унес… В МГБ умеют вопросы задавать, Валичка. Сам всё расскажешь. И про себя, и про меня, и про то, чего не было, поведаешь.

Она протянула руку и слегка погладила меня по щеке.

– Ладно. Иди, Валя. Иди, мне подумать надо. И больше сюда не приходи, что бы ни случилось.

Нина Ильинична поднялась и почти вытолкнула меня в коридор.

О стенгазете я больше и не думал. Меня натурально колотило так, что зубы стучали. Еле‑еле пришёл в себя по пути домой и не вызвал подозрений у бабушки.

Весь вечер дома я не находил себе места. Никогда не думал, что могу так нервничать. И ведь собственно ничего особенного не произошло. И вроде успокоился, но когда за ужином услышал, как на улице хлопнула автомобильная дверь, у меня сердце чуть не выскочило через рёбра. Своим я ничего говорить не стал. Незачем их раньше времени волновать, вдруг всё обойдётся и Самарин за мной не придёт.

Любому нормальному человеку понятно, что никакого «вредительства» в моих действиях нет. Однако, это как повернуть. Было бы желание, а статью подберут. Ночью ворочался, успокаивал себя, пытался выстроить ответы на вопросы вероятного допроса. Извёлся весь.

Утром в мрачном настроении я вышел из дома и отправился привычно на трамвайную остановку. Располагалась она как раз напротив аптеки. К моему удивлению, перед аптекой в этот день оказалось необычно многолюдно. Прямо у бровки тротуара стоял милицейский мотоцикл с коляской, а чуть дальше, уткнувшись колесом в бордюр, замер серый «козлик». Возле него курили двое милиционеров в длинных шинелях.

Оставаться в стороне я, конечно, не мог и поспешил на ту сторону улицы. Среди стоявших зевак, ожидавших непонятно чего, заприметил знакомую провизора – ту самую, что вчера пропустила меня к заведующей. Она стояла, зябко кутаясь в платок, и испуганно смотрела на окна аптеки. Я подошёл к ней узнать, что случилось. Может, ограбление?

– Нину Ильиничну мёртвой с утра нашли, – огорошила она меня, опасливо оглянувшись по сторонам.

– Как? – у меня внутри всё оборвалось. – Убили?

– Вроде сама отравилась. Надька, что ночью дежурила, толком ничего ответить не смогла. Она к заведующей лишь под конец смены в кабинет сунулась, увидела, что свет горит, а та уже холодная. Надю сейчас там допрашивают, меня пока не пускают. Не знаю, будем сегодня работать или нет. Лекарства по рецептам выдавать надо, а аптека закрыта.

К дверям аптеки в этот момент подъехала чёрная «Победа». Из нее вышли двое в штатских пальто, но по тяжёлым взглядам, которыми они мазнули по толпе, сразу стало понятно, что товарищи из органов МГБ. Один из милиционеров у машины тут же вытянул руки по швам и бросился открывать им дверь аптеки.

Меня словно пыльным мешком стукнуло. Стало ясно, почему Нина Ильинична вчера так странно со мной прощалась.

Кое‑как в прострации я дождался трамвая и поехал в техникум. На мою перекошенную физиономию там никто не обратил внимания – сокурсникам и преподавателям было не до меня. Из репродуктора в коридоре на всю громкость читали правительственное сообщение. Передавали медицинский бюллетень о состоянии здоровья товарища Сталина: инсульт, потеря сознания, паралич руки и ноги. В утренних газетах, которые листали учащиеся в вестибюле, было напечатано то же самое.

«Ну как же так, тётя Нина? – мысленно застонал я. – Ну почему вы не подождали? Всего один день! Потерпели бы одни сутки, дотерпели бы до этого чертова утра…»

Меня душила злость на самого себя. Будь я вчера чуть увереннее, скажи я ей твердо: «Подождите, не делайте глупостей, скоро всё изменится», – может, она бы и не стала спешить? Поверила бы, отложила бы на сутки. Теперь уже ничего не вернуть. Скорее всего, ситуация вокруг меня стала последним кирпичиком для Нины Ильиничны. Наверняка у заведующей имелись и другие причины, чтобы опасаться Самарина. Она сломалась, так и не узнав, что страшная эпоха закончилась.

Весь день разговоры были о том, как мы все желаем выздоровления Великому вождю мирового пролетариата.

Радио у нас дома всегда что‑то бормотало, но оно стояло в большой комнате. Мне же в пятницу утром захотелось самому услышать, что там сообщат. Как‑никак исторически значимое событие. Проснулся по будильнику раньше шести и уселся напротив чёрной тарелки репродуктора. Мама и бабушка отнеслись к такому с пониманием и тоже устремились к радио.

Ровно в шесть утра раздался бой кремлёвских курантов. Сразу за ним заиграла траурная музыка. Потом повисла короткая пауза, и наконец Левитан произнёс:

– От Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР с глубокой скорбью извещают партию и всех трудящихся Советского Союза, что 5 марта в 9 часов 50 минут вечера после тяжёлой болезни скончался Председатель Совета Министров Союза ССР и Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин.

– Ой, божечки, как же мы теперь жить‑то будем? – всплеснула руками бабушка. На глазах у неё мгновенно выступили слёзы, чем вызвали моё искреннее недоумение.

Мама обернулась и предупреждающе шикнула на неё, продолжая слушать. Сама она стояла с прямой спиной, сосредоточенная и серьёзная. Губы её были плотно сжаты, а взгляд устремлён куда‑то поверх радиоприёмника. Баба Лиза всё ещё время от времени качала головой, но теперь уже молча, лишь тихонько вытирая слёзы концом платка.

Мне лично было всё равно. Но следовало соответствовать моменту и держать скорбную мину. Я‑то, в отличие от них, точно знал, что жить страна станет гораздо лучше. Что многое изменится, причем очень скоро. Что люди наконец начнут осторожно говорить то, о чём сейчас даже подумать боятся.

Кто‑то потом будет вспоминать эти годы правления Сталина с ностальгией. Будут говорить о порядке, о великой стране, о том, как хорошо жили. Забудутся аресты, страх, ночные «воронки», постоянная тревожность и тех, кто не вернулся из тюрем. Забудутся те, кто попал в колесо государственной системы и оказался раздавлен им. Кто‑то, как заметила Нина Ильинична, просто не доживёт до той самой «прекрасной поры».

Я смотрел на маму, на бабу Лизу и вдруг поймал себя на мысли, что очень хочу, чтобы они обе дожили не до светлого призрачного коммунизма, а до простого семейного счастья, которое я им мог дать.

Левитан закончил читать правительственное сообщение и медицинское заключение, в котором детально описывались причины смерти. Зазвучал траурный марш Шопена.

И я выключил радио.

Конец второй книги.

Линия иной судьбы 3

Глава 1

Все занятия в техникуме отменили. Вместо них проводили траурные линейки, собрания и политинформации. Этот день в Краснодаре оказался необычно ненастным. Днем было чуть выше нуля, ночью минус. На город обрушился сильнейший снегопад с дождем. Траурные флаги моментально вымокли под мокрым снегом, а на улицах Краснодара образовалась жуткая каша из грязи и тающего льда. Учащиеся заходили в техникум в насквозь промокшей обуви.