Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 108

И самое неприятное заключалось даже не в самих статьях. Газеты всегда что‑нибудь разоблачали. Шпионов, вредителей, саботажников.

Менялись люди.

В техникуме преподаватели всё чаще напоминали о политической бдительности. На комсомольских собраниях мы говорили о международном положении, о происках империалистов, о том, что враг может скрываться где угодно. Удивительно быстро люди научились разделять разговоры на те, которые можно вести при всех, и те, которые лучше оставить для самых близких.

Люди боялись. Это ощущалось буквально физически.

Дома у нас обстановка была не лучше. Моя мама вторую неделю приходила из школы бледная, с тёмными кругами под глазами. На днях в гороно спустили очередную секретную директиву Главлита: изъять из библиотек и учебников любые упоминания авторов, чьи взгляды признали «антипатриотическими» и «низкопоклонническими перед Западом». Из Ленинграда пришла весть об арестах в кругах литературных критиков, и маме вместе с завучем пришлось вручную «чистить» школьные фонды.

После 13 января тема «врачей‑убийц» проникла и в школы, где теперь проводили внеурочные политинформации, рассказывали о «врачах‑вредителях», «заграничной разведке», необходимости бдительности. Мама раздражённо рассказывала дома:

– Я русский язык преподаю, Валя. А нас сегодня полтора часа учили распознавать шпионов.

Думаю, вы поняли, насколько для семьи Радченко был важен мой визит. Посидели, пообщались, попили чаю. Поговорили вроде бы ни о чем, а настроение и у Лёньки, и у его матери поднялось.

Их домишко оказался хуже нашей времянки. У Радченко, похоже, от прежней жизни осталось совсем немного. Лёнька при этом держался как обычно. Не жаловался, не ныл. Даже наоборот – рассказывал про свои первые успехи. Сказал, что идею с синтетическим моющим средством подаст весной. Вот это правильно. А то нашего директора удар хватит от обилия гениальных учащихся. Подсказал Леониду несколько деталей и в целом как мог вселял в него оптимизм.

Новый семестр начался обычно. И без меня нашлось кому воспитывать учащихся за плохую успеваемость. Все положенные собрания провели, отчёты сдали, кучу бумажек написали. Комсомольская жизнь бурлила ровно настолько, насколько это требовалось согласно новым директивам.

Ближе к 23 февраля по радио стали передавать «Идёт солдат по городу». Песню полностью перевели в строгий маршевый ритм, но она была вполне узнаваемой. В Анну Ивановну словно вторую жизнь вдохнули. Ходила гордая такая. Ещё бы: сын служит, да ещё его песню по радио передают.

Мама рассказывала, что Беловой вроде бы удалось найти место чертёжницы, но пока что‑то там не сложилось. Главное – она ищет и не опускает руки, что‑то из вещей себе прикупила. С другой стороны, как ни крути, без сына дома ей немного легче. Борька на государственном довольствии: армия его кормит, одевает, обеспечивает койкой. Расходов на одного человека стало меньше, а лишняя копейка для Анны Ивановны совсем не лишняя.

Я, конечно, не забывал ни Борьку, ни Ивана. Как только оба закончили учебку и определились с окончательным местом службы, отправил им по посылке.

С Медведем получилось ожидаемо: его всё‑таки определили в десант. Впрочем, Ивану, думаю, понравится. Физически он крепкий, работать привык, характер спокойный. Главное, чтобы ноги целыми вернул. А остальному научат.

Свои связи с аптекой я продолжал поддерживать. В конце февраля отнёс очередной санитарный бюллетень. Но уже в первых числах марта вспомнил, что им, наверное, какая‑нибудь стенгазета к 8 Марта понадобится.

Обычно я всегда к заведующей проходил через зал. Провизоры меня знали, пропускали без вопросов. В этот день мне пришлось немного подождать, чтобы обратить на себя внимание. Народу в аптеке столпилось прилично. Обычно Нина Ильинична в таких случаях ставила второго человека в зал. Но, наверное, все были заняты. В начале весны многие простывают, плюс сказывается недостаток витаминов, потому так много было людей в аптеке.

В общем, я дождался, пока меня увидела провизор, открыла мне «калитку» и прошмыгнул внутрь. Пройдя через служебную дверь, сразу свернул в коридор к кабинету заведующей и резко затормозил. Думаю, вы бы тоже остановились, особенно когда в грудь дуло автомата смотрит. У меня всё внутри оборвалось. Форма МГБшников. Двое в коридоре, третий у второго выхода стоит, но на меня тоже посмотрел с подозрением. А я стою не знаю, что сделать и что сказать. Мысли в голове блохами скачут.

Тут дверь в кабинет заведующей открылась, и вышел майор этой же службы с картонной коробкой в руках. Увидев меня сразу задал вопрос:

– Зайцев, кто это?

– Не могу знать, – отрапортовал тот.

– Кто такой? – повысил голос майор.

Мне повезло, что из кабинета Нина Ильинична выглянула и стала объяснять, кто я и что здесь делаю.

– Имя, фамилия, – потребовал мужчина.

– Валентин Жериков, учащийся техникума, веду шефскую работу с аптекой. Помогаю с наглядной агитацией.

Всё вроде правильно сказал, а майор как‑то нехорошо прищурился.

– Жериков? С тобой мой сын в одном классе учился?

Я продолжил глазами хлопать и недоумевать. А мне откуда знать, учился или нет? Хорошо, что майор сам это понял и просветил меня.

– Сергей Самарин, мой сын. Ты же вроде медалист, – припомнил Самарин‑старший. – Отчего в техникуме?

– Специальность понравилась, – проблеял я в ответ.

– Гражданка Маслова, а почему на вверенном вам стратегически важном объекте посторонний вот так свободно заходит во внутренние помещения? – снова он вернулся к заведующей.

– Он спросил разрешения. Его пропустили ко мне, – явно с трудом взяла себя в руки Нина Ильинична и подробно объяснила, что я помогаю с наглядной агитацией.

Расспрашивать дальше Самарин не стал и покинул аптеку. В коридоре осталось только легкое облако сигаретного дыма. У меня же от волнения взмокла спина.

Да и не меня одного трясло – Нина Ильинична тоже была сама не своя. Она молча кивнула мне на дверь кабинета. После села за стол, выдвинула ящик, достав оттуда стеклянный флакон с таблетками. Но самостоятельно налить воду, чтобы запить таблетку, она не смогла. Горлышко так застучало о край стакана, что половина пролилась на стол. Пришлось мне помогать ей. Честно говоря, я бы и сам сейчас от какого‑нибудь успокоительного не отказался.

Посидели пару минут, послушав как с улицы, через приоткрытую форточку, доносился далекий грохот трамвая с Коммунаров. Немного придя в себя, я всё же спросил:

– Тётя Нина, но ничего же страшного не случилось? Я здесь раньше работал, практически свой человек.

– Свой, – криво усмехнулась заведующая и покосилась на закрытую дверь. – Видел, сколько народу в зале топчется?

– Много, – осторожно заметил я, не понимая к чему это она.

– У меня работать некому, Валя. Софью Борисовну уволила. Прямо из горздрава приказ пришёл. Сам понимаешь, сейчас на фамилии смотрят… Людмилу Васильевну Щербацевич тоже под сокращение пустили. А она же из Белоруссии, у нее родственники под Гомелем в партизанах были! При чем тут евреи? – Нина Ильинична говорила со слезами в голосе.

Её явно прорвало от страха на откровения. Честно говоря, я и не подозревал, что уже месяц, как по краснодарским аптекам идут чистки. Ищут «неблагонадежных» и «вредителей». Из‑за этого проклятого «Дела врачей» на любого, кто связан с медициной, смотрели как на шпиона. Фармацевтов трясли не меньше, чем профессоров в клиниках.

– Веришь, сама к весам встала на фасовку, – продолжила тётя Нина. – Рук не хватает. Дежурная провизор остается на ночь, и я с ней до двенадцати сижу. С ног валюсь. Сил больше нет. Ни на что нет сил, Валя.

Надо было её как‑то успокоить. И ведь я, как попаданец, точно знал, что весь этот кошмар вот‑вот должен закончиться. Но хоть убей, из головы напрочь вышибло точную дату смерти Сталина. Если бы не фильм, который я когда‑то смотрел «Холодное лето пятьдесят третьего», я бы и год не вспомнил. Уверен, что в марте, но число вспомнить не смог, потому решил немного абстрактно намекнуть на изменения в нашей жизни.