Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 105

Татаринов успокоился и стал задавать мне вопросы уже непосредственно по химии. Ему однозначно нравилось учиться в техникуме. Немного жаловался на общеобразовательные предметы, но мужественно тянул их – будущий профессор‑химик.

У нас было очень много лабораторных работ. Не уверен, что в начале первого курса в институте их столько же. Там, наверное, вначале должны делать упор на теорию, на фундамент. Нам же сразу писали на доске: сделать то‑то и то‑то – и вперёд.

В очередной раз на лабораторной я порадовался тому, что в другой жизни, в те непростые для страны годы был таким любознательным. Пробовал себя в разных областях. Вася, мой тот друг, погибший в Чечне, одно время подбивал меня торговать вином. Выглядело всё просто: в одном месте купили дешевле, в другом продали дороже. Причём разливать вино по бутылкам мы сами не собирались – планировали покупать уже готовое.

Наивные были… Понятное дело, что и в этой области своя мафия.

Зато я тогда научился простому способу определить, натуральное вино перед тобой или спирт, подкрашенный красителем. И вот как раз у нас была очередная лабораторная: определить, настоящее ли вино принесла Антонина Васильевна или это подделка.

Пацаны из группы, как всегда, повеселились. Предложили налить им по стаканчику, а уж они тогда точно скажут, фальшивка это или нет.

По советским методикам тех лет для подобного анализа могли использоваться достаточно сложные химические реакции: осаждение дубильных веществ, изменение кислотности раствора и наблюдение за изменением окраски. Это долго, возни много, а результат не всегда позволял сразу определить, какой именно краситель использовали.

Но раз задание дано, все приступили к его выполнению.

За мной, как за самым сознательным элементом и комсоргом курса, Антонина Васильевна никогда особенно не следила – ей других пацанов хватало. Тот же Татаринов мог учудить такое, что караул.

Поэтому я спокойно занялся своим делом. Вынул лабораторное стекло из коробки. Затем в ступке растолок силикагель. Проверив, что по‑прежнему никому не интересен, взял из ящика в углу кабинета немного гипса. Он нужен был, чтобы силикагель держался на стекле и не осыпался.

Капнул несколько капель обычной воды, размешал получившийся порошок до кашицы и нанёс её на пластинку.

Вторым стеклом я разровнял смесь. В результате получились две белые пластинки. Идти к сушильному шкафу не стал, а положил их рядом со своим столом на горячую чугунную батарею – на дворе середина ноября и топили в техникуме на совесть. Сам вроде бы сижу и читаю что‑то в тетради, а на самом деле жду, пока пластинки просохнут.

Заодно прикидывал, как объясняться с Антониной Васильевной. Что сказать, откуда я это узнал?

Пластинки просохли быстро, став матово‑белыми. Одну оставил для повторного опыта – в том, что он понадобится, я ничуть не сомневался.

Обмакнул тонкий стеклянный капилляр в вино и аккуратно коснулся им белого слоя. На пластинке расплылась бордовая точка. Греть её на батарее не пришлось: микроскопическая капля высохла сама буквально за десять секунд.

Пока она подсыхала, я приготовил простейший элюент – смесь спирта с уксусной кислотой. Налил совсем немного, лишь бы жидкость закрывала дно химического стакана. Аккуратно пинцетом поставил стеклышко вертикально. Точка исследуемого вина оказалась чуть выше уровня жидкости. Сверху накрыл стакан чашкой Петри, чтобы спирт не испарялся, и стал наблюдать.

Жидкость со дна стакана резво впиталась в белый слой и начала подниматься по стеклу. Дошла до бордового пятна и потащила его за собой, постепенно разделяя компоненты.

Одна часть окрашенного вещества почти сразу застряла внизу, образовав тёмную фиолетовую полосу. Другая пошла дальше, оставляя за собой яркий розовый шлейф.

Всё. Получилось.

И почти сразу я услышал сопение у себя за спиной. Преподавательница всё же подошла посмотреть чем я занят.

– Фальшивое вино, Антонина Васильевна, – повернулся я к ней, доставая пинцетом стеклышко из стакана. – Вместо нормального виноградного красителя здесь какой‑то искусственный.

Преподавательница перевела взгляд с полосатого стеклышка на меня, потом снова на стеклышко. В её глазах читалось глубокое замешательство. Она осторожно забрала у меня пластинку и поднесла к самым глазам. И ожидаемо спросила:

– Жериков, откуда это у тебя? Где ты этому научился?

Группа вокруг притихла. Даже Татаринов перестал греметь пробирками и повернулся в нашу сторону.

Ответ у меня уже был готов и отвечать я стал сразу.

– В эвакуации, Антонина Васильевна. Мы ведь в войну далеко были, в Приморье. В Камень‑Рыболове я познакомился с одним профессором из Ленинграда. Кажется, Хромов его фамилия. Или Хомский. Точно не помню, мелкий тогда был. Профессор помогал там военным качество сырья проверять.

Антонина Васильевна слушала меня внимательно.

– Он со мной, пацаном, возился, – продолжал я. – Спиртовку зажигал, фокусы разные показывал. Вот тогда у меня первая любовь к химии и появилась. А этот трюк со стеклышком я на всю жизнь запомнил. Профессор говорил, что в полевых условиях, когда под рукой нет реактивов и лаборатории, сорбция на силикагеле – лучший способ быстро обнаружить фальшивку или яд. Я сегодня вспомнил его слова. Дай, думаю, попробую… Получилось ведь?

– Получилось, Жериков. Ещё как получилось, – пробормотала Антонина Васильевна и обвела взглядом притихшую аудиторию. – Так, продолжаем работу по стандартной методике. А ты, Жериков, после звонка не уходи. Заберёшь свою пластинку, и пойдём к заведующему отделением. Нам с тобой на винодельческом комбинате за такую «полевую экспресс‑методику» путёвку в санаторий выпишут.

Вот что за дурацкая привычка у преподавателей сразу к чужому эксперименту себя приплюсовывать? Впрочем, в данном случае я ничего говорить на эту тему не стал. Получилось всё в принципе неплохо. Жаль только, что эту методику я себе в личное изобретение приписать уже не смогу. Не продумал заранее. Как‑то всё спонтанно получилось. Да и не поверили бы мне. Мы же только начали учиться.

Зато Максим Сергеевич, когда вызвал меня к себе, то предложил перевестись на специальность по виноделию.

– Да ну… – отрицательно покачал я головой. – Я вам что‑нибудь другое придумаю. Ещё более полезное.

– Хорошо, Жериков, – как‑то слишком быстро смирился директор и отпустил.

Возможно, он решил, что эта такая у меня юношеская бравада. На самом деле были у меня определённые задумки, но не хватало пока знаний. Их я надеялся добрать по ходу учёбы, но как обычно бывает, «оно само получилось».

К концу ноября обстановка в группе накалилась. Татьяна Ткачук, которая спала и видела себя на моём месте комсорга, окончательно перестала со мной здороваться. Девица она была боевая, пробивная, но в этот раз явно не рассчитала силы.

Чтобы выслужиться перед райкомом, Ткачук взяла на себя обязательство в одиночку оформить вестибюль «Аналитической химии» к 5 декабря – Дню Сталинской Конституции – и получила для этого целый свёрток типографской наглядной агитации.

За два дня до праздника Таня была близка к истерике. Огромные плакаты с лозунгами упорно не желали держаться на побеленных стенах. Сваренный ею мучной клейстер за ночь прокис и пошёл склизкой плёнкой, а свежий ложился буграми, оставляя на бумаге серые пятна. Плакаты пузырились, топорщились по краям и с треском отваливались от стены.

На Ткачук не было лица. За сорванное оформление вестибюля её, конечно, из комсомола никто сразу не вышвырнет, но серьёзный разнос на собрании она получит наверняка. Вместе с ним можно было забыть и о доверии руководства, и о дальнейшей комсомольской карьере. Для Тани, которая эту самую карьеру, скорее всего, уже мысленно расписала на несколько лет вперёд, перспективы вырисовывались совсем невесёлые.

Посмотрев на её заплаканные глаза, я вздохнул. Вражда враждой, а человека выручать надо.

– Ладно, Ткачук, утри слёзы, – я отобрал у неё кисть. – Сейчас сделаем клей, который твои плакаты намертво присобачит. Ты пока отмой со стен и плаката всё, что успела наляпать.