Линия иной судьбы. Трилогия (СИ), стр. 104

Эшелон подали на первый путь, и мы с Васькой буквально пробивали Борьке дорогу сквозь толпу. На учёбу в этот день, как говорится, забили.

В руках у Борьки была та самая семиструнка от дубинских пацанов, бережно обёрнутая в старое одеяло. Гитару пришлось отстаивать перед каким‑то капитаном, который сначала заявил, что лишний багаж в вагон не положен. Боря достал один экземпляр документа с печатью техникума. Капитан долго изучал бумагу, явно не понимая, какое отношение авторство песни имеет к гитаре. Но раз стояла печать и подпись директора, спорить дальше не стал. Гитара осталась у друга.

– Давай! – подбодрил я Бориса.

Он развернул гитару и стал исполнять «Идёт солдат по городу».

Песня новая, её никто ещё не знал, но парни вокруг прислушивались.

Когда поезд тронулся, мы с Васькой, чуть не сорвав голоса, орали на весь перрон: «Идёт солдат по городу, по незнакомой улице…» – бежали за вагоном и слышали, как нам подпевали, наверное, все, кто был в вагоне с Борисом.

* Автор вместе с Борисом дописали другие куплеты

Глава 22

Во вторник утром меня подкараулил Леонид Радченко с вопросом, кому отдать гитару.

– Это тебе подарок – на день рождения или, вон, считай, на 7 ноября, – отмахнулся я.

Лёнька кивнул, но выражение его лица меня чем‑то зацепило. Я поинтересовался, что случилось.

– Ты слышал, что арестовали профессора Гольдфельда? – спросил он.

Естественно, о таком профессоре я не знал и не слышал.

– Моисея Абрамовича, заведующего кафедрой кожных и венерических болезней мединститута. Вчера взяли. Самарин‑старший с оперативниками прямо на лекции арестовал. Говорит, целую банду отравителей в халатах в мединституте накрыли. В Москве сейчас распутывают «дело врачей».

– Лёнь, тебя же это не коснётся, – осторожно заметил я. – Вы свою чашу горя уже испили.

– Испили, – согласился он и после паузы добавил: – Нужно тебя с мамой познакомить. У тебя рассуждения такие взрослые. Она сейчас так сильно переживает из‑за всего происходящего.

– Приду, обязательно приду. Ты только скажи, когда будет удобно, – без раздумий согласился я.

Дома меня ждал сюрприз. Нагрянули без предупреждения мамины сёстры – тётя Шура и тётя Нюра. Приехали они, конечно же, «по‑родственному», но телеграмму могли бы прислать.

Когда я вошёл в комнату, там стоял запах валерьянки. Мама сидела у стола, пряча заплаканные глаза, баба Лиза хмуро гремела посудой у печки. Вот это мне сразу не понравилось. За своих женщин я кого угодно порву. И эти родственницы зря маму обидели. Оставалось разобраться, в чём, собственно, дело.

Вначале я, конечно, вежливо поздоровался. Разобрался, где какая из тёток. Тётя Шура жила и работала в Молдавии, но приехала специально по поводу дома и сначала посетила сестру в Гаграх. Именно она написала в письме, что хочет за дом шестьдесят пять тысяч. Теперь и тётя Нюра решила, что назначенные ею первоначально тридцать пять тысяч – слишком мало.

– … Пойми ты, Нина, мы же не чужие люди! Пятьдесят тысяч за весь дом – это по‑божески. Зато сразу хозяйкой станешь, никто вас отсюда не попрёт, – втирала тётя Шура.

Оказывается, они первым делом разузнали у мамы, откуда у нас средства. И раз суммы в шестьдесят пять тысяч у нас нет и не будет, остановились на пятидесяти.

Внутри меня стало закипать глухое бешенство. Пятьдесят тысяч! Они решили выгрести у мамы всё до последней копейки.

Внешне я этого, конечно, демонстрировать не стал. Напротив, улыбнулся самой счастливой улыбкой, на какую был способен, а потом обратился к своим:

– Мама, ба, дорого это для нас. На Коммунаров третий от аптеки дом всего за тридцать семь продают. Купим его – ещё и Павлу на машину останется.

Все женщины дружно повернули в мою сторону головы.

– Валя, откуда про дом узнал? – поинтересовалась бабушка.

– Так Нина Ильинична сказала, – моментально ответил я. – Считай, ничего не поменяем. Тот же район, то же место.

Мама задумалась, а тётя Шура сориентировалась быстрее всех и привела разумный довод:

– По Коммунаров трамваи ездят. Шумно и летом пыльно.

– Зато там водопровод. К аптеке тянули, и все дома по той стороне оснастили, – парировал я.

Довод не подействовал. Теперь и тётя Нюра подключилась:

– Трамваи так дребезжат, что у вас книжки ваши умные с полок попадают, – заявила она.

– Тогда мы можем построить свой дом на Шаумяна, – отмёл я этот довод. – Государство бесплатно участки по шесть соток раздаёт. Знакомый у нас есть, дядя Гриша, помогал доску половую достать. Через него стройматериалы найдём. В помощники я парней из группы приведу. Отстроимся. И обойдётся это нам тысяч в семь‑восемь.

– Не… Валюша, десять тысяч, а то и поболее, – возразила бабушка. – А Шаумяна до рынка или после? Это тоже, считай, наш район.

– Сходим в горисполком, выберем участок, – предложил я на полном серьёзе.

Между прочим, когда я узнал этот факт, то долго прийти в себя не мог. Шаумяна, это в будущем улица Рашпилевская, самый центр города. Представляете, в 1952 году в Краснодаре раздавали наделы под строительство домов бесплатно! Нюансы, конечно, были – как же без этого. Дом надлежало построить в течение трёх лет, иначе участок отбирали. Какую‑нибудь лачугу тоже не засчитывали. Для строительства существовало несколько стандартных проектов.

Всё бы ничего, но со стройматериалами в это время была беда. Хотя, имея деньги, эту проблему решить можно было.

Тётки осеклись и недовольно воззрились на меня. Торги за дом продолжились.

Сами виноваты, что так по‑хамски себя повели. Изначально мы собирались купить дом за сорок тысяч. Теперь же я стоял на цифре тридцать восемь и отказывался двигаться выше. Мама и бабушка почувствовали во мне главу семьи и помалкивали.

Тётя Шура пару раз картинно вскакивала, заявляя, что уезжает. Потом вспоминала, что дом вроде как её. Тут же заявляла, чтобы мы выметались прямо сейчас.

Причём, настолько достоверно «играла», что я даже начал прикидывать, куда съезжать. Были у меня на примете две комнаты. Одна – в доме, где бывший полицай жил, вторая – через стенку, там же. На Дубинке меня знают, бабушку и маму не обидят. Разве что мне до техникума добираться дольше.

Об этом я тёткам и поведал, правда, про район уточнять не стал. Сказал, что у одногруппника соседка две комнаты сдаёт. В результате всё же остановились на тридцати восьми тысячах. Как ни хотелось родственницам загрести побольше денег, но кто бы им их дал?

Дальнейшие дела с покупкой дома решали без меня. Я окунулся в учёбу и дела техникума.

Максим Сергеевич вызывал к себе, потребовал тексты и ноты песен. Он отчего‑то очень скептически отнёсся к тому, что мы от имени техникума выставили песню никому не известного Белова. Стихи он прочитал, решил, что слова правильные, но без мелодии это ни о чём. Директор не посчитал нужным сохранить их для себя.

Неожиданно ему позвонили из районо, потом с радио. И у всех один вопрос – где ноты и текст.

Ноты у меня имелись, конечно. Их нам помогла написать мама Борьки. Но отдавать единственный экземпляр директору я не собирался. Поэтому ему пришлось немного подождать, прежде чем получил желаемое и передал ноты с текстом всем, кто их запрашивал.

С нашего курса тоже никто не поверил, что мы выдадим что‑то достойное. Татьяна Ткачук после ноябрьских праздников ехидненько так поинтересовалась, как прошло выступление. Мне было некогда: я торопился оббежать преподавателей, чтобы официально отпроситься по поводу проводов друга в армию. Поэтому ответил Ткачук невнятно, а она разнесла по техникуму сплетню о нашем провале, чем сильно удивила Татаринова.

Васька даже ко мне подошёл с уточнением.

– Вась, тексты и ноты для радио спрашивают. О каком провале речь? – развеял я его сомнения.