Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 92

— А если нет?

— Тогда процесс займёт ещё больше времени, — продолжает Рэммел. — Но совпадение даты, данные крови, архивные записи и то, что иммерсия по крови признала тебя носителем, — уже серьёзные основания для расследования.

Я снова смотрю на герб Вальдерейнов.

Раньше он ничего для меня не значил. Теперь от одного взгляда на него по коже проходит холод.

— Значит, он не просто врал, — произношу я тихо.

И тут я вспоминаю все разговоры о будущем браке. То, как Нотиус Лебланд запрещал мне решать самой. Как говорил, что выберет человека, который будет достоин нашей семьи.

Не нашей.

Моей настоящей семьи, о которой он, возможно, знал всё это время.

— Он знал, кто я. Поэтому держал рядом. Ждал, пока сможет выгодно мной распорядиться.

И впервые вся моя жизнь складывается в одну страшную, понятную картину.

28.

Две недели тянутся бесконечно долго.

Почти каждый день меня куда-нибудь вызывают. Сначала расспрашивают в академии, в присутствии Рэммела. Потом дело передают в Высшую палату, и всё начинается заново.

Новые кабинеты, новые лица — и те же самые вопросы. Я снова рассказываю, как оказалась в приюте, когда Нотиус Лебланд забрал меня оттуда и что говорил о моей матери.

И я вновь и вновь рассказывать о своём появлении в приюте, о том дне, когда Нотиус Лебланд забрал меня оттуда, о его словах про мою мать и причинах, по которым он скрывал правду о моём рождении.

Вскоре моего дядюшку, тоже привлекают к разбирательству в Палате.

Нас намеренно разводят по разным часам и кабинетам, исключая очные ставки. Однако в один из дней, покидая административное здание, я всё же замечаю его фигуру в самом конце коридора.

Он замер в окружении двух конвоиров в тёмной форме.

Лишь на краткий миг наши глаза встречаются.

На его лице не читается ни капли раскаяния или испуга — только всё та же привычная холодная злоба. Словно это я совершила предательство, словно на мне лежит вина за то, что тайное наконец открылось.

И всё же он дал мне крышу, дом и возможность выбраться из приюта. Но правды о том, почему меня лишили настоящей семьи, я, возможно, так никогда и не узнаю.

В одном я была ему всё же благодарна, если бы он не забрал меня из приюта, я бы не попала в КАВИ. Состоялась бы тогда моя встреча с Рэммелом?

А если нет?

В груди даже леденеет от этой мысли.

Господин Лебланд отводит взгляд первым и отворачивается. А я снова задаюсь вопросом, неужели жажда власти сильнее чувства долга? Не знаю.

Возможно, когда-то он убедил себя, что поступает правильно. Но это не отменяет того, что он сделал со мной.

Но теперь мы чужие, не смотря на родство.

Я смотрю ему в спину до тех пор, пока я не осознаю одного момента — что боялась его зря. Он больше не вправе управлять моей судьбой, требовать возвращения в дом или принуждать к молчанию.

Пусть это расследование займёт долгие месяцы, пусть мне придётся раз за разом подтверждать очевидные факты — прежнего пути нет.

Я больше никогда не буду той запуганной сиротой, которую он когда-то забрал и пытался сделать покорной и удобной.

И я совершенно точно не его дочь.

Через несколько дней я снова возвращаюсь к обычному распорядку академии.

— Достаточно Лебланд, не перевыполняя нормы, — говорит офицер, фиксируя в журнал мои результаты.

Разжимая пальцы и спрыгиваю с перекладины. Тренировки уже заканчиваются и курсанты уже тянутся в сторону корпуса.

Пока остальные собирают вещи, я снова думаю о иммерсии возврата. Теперь ясно, что он перешёл ко мне от матери вместе с кровью. Но почему сработал именно у меня — вернул меня на три месяца назад — мы с Рэммелом до сих пор не понимаем.

Хотя он выдвигает такую версию, что иммерсия возврата не сработала когда Мэйдин умирала, потому что это могло навредить мне.

Вопросов всё ещё много, но Рэммел уверен: ответы появятся, когда мы доберёмся до оригинальных записей о создании иммерсии возврата. Как он сказал такого типа накопителя ещё в истории не было.

Беру верхнюю часть тренировочной формы, и мы спешим к корпусу, пока не хлынул ливень.

Новость о том, каких я кровей разнеслась по академии со скоростью света.

Девочки из красной зоны шутливо кланялись и называли меня “вашим высочеством”, хотя официально мой статус ещё никто не подтвердил.

Им было смешно и весело. А мне совсем не до шуток.

— Лебланд, — останавливает меня дежурный, у входа в корпус.

Я принимаю записку и тут же краснею: срочные вызовы от ректора среди белого дня уже успели обрасти слухами.

Подозреваю, что к учебе этот срочный вызов отношения не имеет. И, кажется, остальные думают так же.

— Опять вызов от ректора? — протягивает Ванесса. — Фрэнс, признайся, он хоть иногда обсуждает с тобой учебу или сразу переходит к тому, что ты нарушила его спокойствие?

— Может, он просто хочет проверить мои успехи, за сегодня, — отвечаю я.

— Конечно. Поэтому проверяет их лично, очень ответственный подход, — смеется Кассандра.

— А вы завидуйте молча, — отшивает их Рианна.

Я качаю головой и встречаюсь со взглядом Айлы и остальных. За эти недели девушки из разных блоков заметно сблизились.

Я всё-таки отступаю от них уединяюсь и разворачиваю записку. Вижу почерк Рэммела и улыбка сама трогает мои губы.

“Жду в бастионе, на восточной башне.”

Я замираю, а в животе залегает приятная тяжесть. Рэммел обычно зовет меня в свой кабинет из-за занятости, а тут такая роскошь.

На бумагу падает пара крупных капель начинающего дождя.

Я поднимаю взгляд на бушующее тучами небо. И улыбаюсь. Он снова хочет полетать в грозу?

Сворачиваю записку, прячу ее в карман тренировочных брюк и отправляюсь в дальнюю часть академии.

Разумеется сейчас обед, и тут тишины, занятия начнутся только через сорок минут.

Встаю перед входом и решаю: подняться по лестнице или воспользоваться крыльями в неурочное время.

Но ведь меня никто не видит, а Рэммел точно будет не против.

Я отхожу от входа, выпускаю иммерсию и формирую за спиной крылья. Разбегаюсь по каменной площадке и отрываюсь от земли.

Ещё несколько мощных взмахов и я наверху.

Приземляюсь на верхней площадке башни, складываю крылья и иду к противоположному краю.

Только тут кажется никого, заглядываю за все углы.

Наверное я слишком рано пришла.

Присаживаюсь на каменный выступ и смотрю вниз на простирающийся полигон, и зелёные кроны деревья, который ветер нещадно взбивает.

Достаю накопитель и проверяю время.

Как вдруг в небе что-то проноситься так. что чувствую движение воздуха, а снизу скользнула тень.

Я встаю и разворачиваюсь, подбираю сумку, бросив туда накопитель, выхожу из укрытия.

— Рэммел? — улыбаюсь я, но улыбка быстро гаснет.

Никто мне не отвечает.

Странно не похоже на него.

Я заворачиваю за угол, но там никого.

— Стоять, — раздаётся за спиной холодный голос Аурелии.

Я замираю. По позвоночнику проходит болезненный холод.

Чёрт. Как я могла не проверить записку?

Только теперь мне не сдвинуться в места, потому что прямо мне в спину было направлено дуло ранжет.

— Подними руки и повернись, — командует Аурелия. — Живо, или я тебе башку отстрелю.

Я медленно поднимаю руки и поворачиваюсь к ней. Наши взгляды сталкиваются, и кажется, что от этого столкновения воздух скрежещет.

В грудь больно упирается холодное дуло ранжета. Одного выстрела достаточно, чтобы перебить поток иммерсии прежде, чем я успею обратиться.

— К стене, — кивает она. — Шевелись.

Я медлю, лихорадочно перебирая пути отступления, но Аурелия замечает моё колебание.

— Только попробуй пустить свою поганую иммерсию, и пуля окажется в твоём сердце.

Я прохожу к стене и встаю к ней спиной, лицом к Аурелии.

— Повернись спиной, — требует.

Мое лицо непроизвольно искажается гримасой боли задолго до того, как Аурелия со мной расправится. Она может выстрелить мне в сердце именно теперь, когда в нём наконец поселилась любовь.