Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 83

Как истинная аристократка древней кровью.

Драконица.

Я собираю волосы сзади и медленно поворачиваюсь боком, потом оглядываюсь через плечо, пытаясь рассмотреть себя со спины.

Подумав немного, собираю волосы высоко на затылке в элегантный пучок и закрепляю шпильками. У лица оставляю несколько волнистых прядей, которые всё равно упрямо выбиваются из причёски — хоть один намек на Дирсти, но должен остаться.

Провожу ладонью по открытой шее, ключицам, затем по гладкой коже плеча и снова смотрю на своё отражение, не узнавая себя.

Видела бы меня сейчас Мэйрин.

И вдруг до смешного сильно хочется выйти из спальни, пройтись по коридорам академии и увидеть, как оборачиваются мне вслед, и от этой мысли внутри разливается сладкое, почти детское удовольствие.

Но тут же одёргиваю себя и чуть встряхиваю головой.

Нет. Мне нельзя привлекать к себе лишнее внимание.

Просто в детстве никто не смотрел на меня с восхищением, не любовался мной и не говорил, какая я красивая. Наверное, поэтому сейчас так отчаянно хочется поймать хотя бы несколько таких взглядов и ненадолго почувствовать себя особенной.

Дверь за моей спиной открывается почти бесшумно. 

26.

Я замечаю Рэммела в зеркале, как он входит, и замираю.

Высокий и невероятно притягательный в своей суровости.

Иссиня-чёрные волосы, густые брови, бездонные тёмные глаза и смуглое лицо с жёсткими, властными чертами.

Он молчит, лишь неотрывно наблюдает за мной через зеркальное отражение.

Я ещё не видела такой взгляд.

Так, что у меня сбивается дыхание.

Раньше я считала себя неровней ему из-за своего прошлого, бедности и отсутствия связей. Я думала, что по сравнению с таким человеком, как он, я — пустое место, и мне нужно соответствовать, чтобы просто находиться рядом.

А сейчас я поняла: дело не в том, кто у кого родители и какая фамилия и статус. Дело в том, как ты себя чувствуешь внутри. Я наконец-то увидела, что я — личность, и что я могу расти и развиваться, и этому нет предела. Мне долго внушали что я не могу, сначала приют, потом отец и сестра, потом академия, но это не так!

Я стою рядом, и я не чувствую себя маленькой и никчёмной. Моя ценность не зависит от того, что обо мне думают окружающие.

Просто…

Внутри сожаление прорастает колючкой и опутывает сердце. Я бы так и не могла этого не понять, если бы не возврат в прошлое…

Рэммел приближается.

Его взгляд медленно скользит по открытым плечам, по тонкой линии талии, по изумрудному атласу, облегающему бёдра. И в этом взгляде столько тёмного восхищения и чего-то жадного и ненасытного, что я не могу пошевелиться.

Я чувствую его близость раньше, чем вижу движение рук.

Что-то прохладное касается моей шеи.

На кожу ложится ожерелье из тёмных изумрудов. Камни вспыхивают в свете свечей глубокими зелёными бликами, переливаются, будто внутри каждого спрятано холодное пламя. Они холодят кожу, так что мурашки по коже.

Морстейн застёгивает украшение, не отводя от меня взгляда в зеркале.

— Именно такой я и хотел тебя увидеть, — произносит он тихо.

Я моргаю, следя за тем, как он наклоняется ко мне.

Его губы касаются моей шеи.

Они безумно горячие, оставляют след на коже сладким отпечатком, в контрасте с холодом камней, оказывается почти невыносимым. Мурашки снова рассыпаются по плечам и спине, собираясь в животе дрожью.

Я смотрю на нас в зеркале и понимаю, что пропала окончательно.

Очарована им. И уже не уверена, хочу ли когда-нибудь освобождаться от этих чар.

Я медленно разворачиваюсь к нему.

— Красивое ожерелье, — тихо произношу я, — Вы сами его выбрали, майор?

Разговаривать о камнях гораздо проще, чем думать о том, что он давно видел меня рядом с собой, представлял. Как же хочется узнать его мысли.

Рэммел властно кладёт широкую ладонь мне на открытую спину, будто закрывает её всю обнажённую кожу. Его пальцы чуть сжимаются на моей талии, притягивая ближе.

Я поднимаю взгляд, отрывая его от жесткой линии губ.

И на мгновение он словно забывает обо всём.

Смотрит на меня жадно, почти ненасытно, сплошное тёмное восхищение, обожание и что-то глубоко собственническое.

Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах и снова поднимается к глазам.

И он словно тонет в них.

А я — в нём.

В его прикосновении. В этом взгляде. В том, как крепче сжимается ладонь на моей спине, не позволяя отступить даже на шаг.

И мне вдруг кажется, что он не просто любуется мной.

Он запоминает, присваивает. Берёт себе целиком.

Его ладонь крепче сжимается на моей спине.

— Моя, — произносит он тихо, будто не спрашивает, а утверждает.

— Ваша, майор, — отвечаю я, и взгляд его тяжелеет.

Просыпаюсь от ощущения тепла, исходящее от Рэммела.

Он прижимает меня рукой к себе, дыхание касается затылка, и впервые за долгое время мне не хочется никуда спешить.

Хочется остаться здесь, в его постели, в его объятиях, притвориться, что за дверью этой комнаты не существует ни академии, ни Аурелии, ни людей, которые считают наши чувства преступлением.

Только я и он.

Эта ночь была восхитительной и острой. Сначала мы ужинали при свечах, разговаривали обо всем, смеялись, потом целовались, а после занимались любовью горячо, глубоко и незабываемо. До самого утра, так что в теле сейчас каждая мышца отзывается сладкой истомой.

От одной мысли, как Рэммел брал меня сзади, я заливаюсь жаром. И возбуждаюсь снова.

Но уж нет, мне нужен перерыв, иначе как же занятия, хотя готова заниматься этим с ним днями и ночами.

Наверное, это неправильно и выходит за рамки приличий, но с ним будто всё так и должно быть, пока не оставят силы.

Он приподнимается, хищно обхватывает мою шею губами и чуть засасывает кожу, от чего в животе туго стягивается.

Я делаю судорожный вдох и разворачиваюсь, позволяя Рэммелу ласкать себя.

Шею, грудь, соски. Он спускается ниже, а между моих бёдер уже влажно.

Он целует меня там, лижет языком, будоража меня всю.

— Рэммел, — всхлипываю я и выгибаюсь ему навстречу.

Когда его язык обводит чувствительную точку, он вводит в меня палец, и моё тело взрывается фейерверком радужных искр. Вот так быстро и внезапно, что я не смогла контролировать свои эмоции.

Вчера он уволил офицера из-за меня. Он защищает приютскую.

Я стону, когда он чуть закидывает мою ногу себе на загорелое плечо и уверенно прикусывает пульсирующий бугорок, двигая пальцем глубже, и я окончательно взлетаю до небес.

Стон срывается на крик и снова на стон, испытывая что-то невероятное.

Пронизываю пальцами его черные как смола волосы и завожу глаза, раскрыв губы в немом крике окончательно отрываясь от реальности.

— Боги, что… ах… ты делаешь?!

Морстейн освобождает меня и, сжав бедра пальцами, проделывает дорожку вверх по животу, снова обхватывает губами сосок, чуть прикусывая и оттягивая, заставляя свести ноги от очередной волны удовольствия, и возвращается к шее.

— Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, когда кончаешь, Дирсти.

Я смотрю на него несколько секунд, совершенно затуманено, а потом тянусь к нему, и мы целуемся. Он гладит меня по плечам, обхватывает шею, а моя голова идёт кругом, в то время как тело в его руках будто подтаявшее масло.

Мне тоже хочется сделать ему приятно, как и он мне, ласкать, гладить, пробовать языком, от этой мысли краснею. Да, черт, мне неловко говорить ему об этом.

Будильник на наручных часах на столике разбивает весь момент.

Рэммел замирает, а потом издаёт хриплый рык.

— Надо собираться, — говорю я, перебирая темные пряди на его затылке.

— Ещё рано.

— Я могу опоздать, мне ещё в душ нужно успеть, в авангарде с нарушениями строго, — напоминаю.

— Сегодня я разрешаю тебе опоздать. Алексу отдам приказ поставить кого-нибудь за меня.