Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 70

Он делает паузу.

И эта пауза становится тяжелее любого физического давления.

— Но было одно, чего я всё никак не мог понять.

Аурелия бледнеет, но молчит.

— Какая ты внутри, — произносит Морстейн ровно. — Не перед преподавателями. Не перед моими офицерами. Не перед отцом. Не перед теми, кому ты привыкла показывать правильное лицо. А на самом деле.

Он делает шаг ближе, а мне почему-то становится труднее дышать.

— Сегодня я увидел.

Аурелия дёргает подбородком, будто хочет возразить, но Морстейн не даёт ей вставить ни слова.

— Я увидел женщину, которая считает чувства слабостью. Любовь — глупостью. Боль другого человека — чем-то незначительным, если это удобно ей самой. И я должен спросить себя, Аурелия: что такая женщина принесёт в мой дом?

Его голос остаётся леденяще спокойным.

— Какой женой ты будешь? Той, что станет стоять рядом? Или той, что будет считать брак сделкой, а мужа — ступенью? Какой матерью ты станешь нашим детям? Чему ты их научишь?

У Аурелии дрожат губы, но она всё ещё держит спину ровно.

— Рэммел… перестань.

— Я командую людьми, Аурелия. Я видел жестокость. Видел страх. Видел трусость. Видел хладнокровие на поле боя. Но есть разница между выдержкой и пустотой. Между силой и жестокостью. Между достоинством и гордыней. Ты врала мне в лицо уже много раз, на некоторое твое вранье я закрывал глаза. Но ты продолжаешь это делать. На том плацу это ты применила стратегическое оружие на безоружном. За кого ты меня принимаешь?

Эта была последней каплей.

Он смотрит на неё так, будто перед ним уже не невеста, а ошибка, которую он наконец разглядел.

— Рэммел, не надо, я… Я сказала это случайно, это просто вырвалось и… Извини.

Даже сейчас она пытается уйти от ответа. Выворачиваясь как всегда привыкла это делать.

— Я расторгаю помолвку.

Слова звучат как гром, обрушившийся с неба.

Я замираю, не веря в услышанное.

На миг мне даже кажется, что я ослышалась. Что это не могло прозвучать здесь, при мне. Что такие решения не принимают одним ровным, холодным голосом посреди вечернего сумрака.

Но лицо Морстейна остаётся свое решение принято окончательно.

— Что? — роняет сестра. — Что ты сказал? Ты не можешь… Мы столько лет были бок о бок. Я ждала… И ты вот так, одним словом, это… — она качает головой, пытаясь справиться с эмоциями.

Я сжимаю пальцы в кулаки, унимая в душе бурю.

И я вспоминаю всё.

Тот злополучный день. Её пальцы на моей рубашке. Резкий треск ткани. Смех вокруг. Чужие взгляды, от которых хотелось провалиться под землю. И лицо Аурелии такое красивое, холодное, почти равнодушное.

Она тогда не просто унизила меня.

Она показала всем, что со мной можно так.

Что я никто. Ошибка в их доме. Приютская девчонка, которую можно поставить на место одним оскорблением.

Она нисколько мне не сочувствовала. Она жестоко со мной расправилась, не жалея, не думая, что причиняет мне боль. Ей было всё равно, несмотря на то, что мы были родные по крови.

В любви, как и в бою, нельзя ждать пощады от того, кто уже однажды ударил в самое больное место.

А теперь я стою здесь и слышу, как рушится её уверенность.

И мне должно быть стыдно за это чувство.

Но мне не стыдно.

Потому что впервые за долгое время справедливость не проходит мимо меня.

Теперь Морстейн всё понял и видит, какая она на самом деле. Какая она черствая внутри, холодная, не имеющая сердце.

— Завтра я сообщу твоему отцу, — заключает он.

Аурелия делает с шумом вдох.

— Лучше тебе не делать этого.

Голос Аурелии меняется. В нём больше нет ни дрожи, ни растерянности. Только холод. Тот самый ледяной ядовитый холод, который слышит теперь он.

Морстейн даже не моргает.

— Это угроза?

Аурелия выпрямляется. Медленно. Будто снова собирает себя по частям и возвращает на лицо привычную маску.

— Ты прекрасно знаешь, что наши семьи связаны не только словом. Там договоры. Обязательства. Интересы. Ты не мальчишка, чтобы одним резким решением перечеркнуть годы договорённостей. Тебе ведь это тоже выгодно, не так ли?

Я перевожу взгляд на Морстейна.

Его лицо под блестящим чёрным козырьком неподвижно. Он просто смотрит на Аурелию сверху вниз с ледяным спокойствием.

А я вдруг понимаю, что в этом разговоре есть ещё один слой тайн о которых я не знаю. Никто не знает.

Что за интересы?

Почему это должно быть выгодно ему?

Что Морстейн получал от этого брака?

И самое главное — я проглатываю подступивший ком — почему отказывается сейчас, так спокойно, будто уже давно поставил на кон всё?

— Это не отменяет того, что я только что сказал.

У Аурелии дёргается мускул на лице.

— Не отменяет? — тихо переспрашивает она. — Ты уверен?

Морстейн молчит несколько секунд.

Тишина становится такой плотной, что мне хочется отступить, исчезнуть, не слышать этого разговора. Но его приказ всё ещё держит меня на месте крепче любых оков.

Да о чем она говорит?

— После того, что я услышал сегодня, — произносит он наконец, — я понял, что между нами ничего не было. Были расчёт, привычка и удобство.

Аурелия бледнеет.

— Ты пожалеешь.

Он делает шаг ближе. Просто занимает пространство так, как делает это всегда, привыкшая командовать.

— Я не отменю свое решение.

— Тогда я всем, слышишь всем скажу, из-за кого ты это сделал! — бросает она, и её взгляд режет меня, как лезвие. — Будет скандал. Ректор расторгает помолвку ради приютской, — выплевывает она, как нечто что-то грязное, что марает ее язык.

И тут она ищет повод лишний раз меня оскорбить, её уверенность, что я навсегда останусь ниже, грязнее, недостойнее.

Я хочу сказать, что я не приютская. Что у меня есть родители и имя. Имя которое я возможно в скором времени лишусь…

И говорить не выходит.

Горло перехватывает так сильно, что я только сжимаю пальцы ещё крепче, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Ты не произнесёшь её имени. Франческа здесь ни при чём.

Я резко поднимаю на него взгляд.

Франческа.

Он произносит моё имя спокойно и твердо, так, будто возвращает ему достоинство обратно после того, как Аурелия попыталась растоптать.

И от этого внутри что-то болезненно сжимается.

Я не знаю, что чувствую сильнее: облегчение, страх или невозможное, почти пугающее тепло.

Рэммел Морстейн не отдаёт ей на растерзание Франческу Дирсти…

Просто ставит границу.

Такую ясную, что даже Аурелия на миг теряет дар речи.

Но следом в её глазах вспыхивает настоящая ярость.

— Мой отец этого так не оставит.

— Передай ему, что я буду ждать его завтра утром.

Аурелия морщится, будто всё ещё не может принять его ответ. Но в какой-то момент отступает, делает шаг в сторону, обходит дракона и уходит прочь.

Вечерний сумрак скрывает её фигуру быстро, будто её и не было.

Но после неё остаётся холод.

Остаются её слова. И угрозы.

Морстейн несколько минут стоит неподвижно.

Я тоже не двигаюсь.

Кажется, если сейчас сделаю хотя бы вдох громче обычного, всё это станет настоящим окончательно. Его расторгнутая помолвка. Угроза Аурелии. Моё имя, которое вдруг оказалось в центре статусных фамилий.

Я хочу сказать что-то.

Поблагодарить? Извиниться? Спросить, зачем он это сделал?

Но слова не выдаёт горло.

Рэммел поворачивает голову в мою сторону.

23.

Рэммел поворачивает голову в мою сторону.

Я мужественно выдерживаю его взгляд.

После Аурелии в воздухе всё ещё стоит холод, такой плотный, что кажется, его можно вдохнуть и порезать горло изнутри.

Её слова не исчезли. Они остались между нами, как обломки стекла под ногами.

Ректор расторгает помолвку ради приютской...

Поверить в это не могу.

Я сжимаю пальцы сильнее.

— Вы не должны были этого делать, — произношу я хрипло.