Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 7

Что успела ему сказать Аурелия, и какие аргументы в свою защиту я могу привести?

Мобиль через полчаса езды въезжает в ворота резиденции, и я передёргиваю плечами.

В дверях меня встречает гофмейстер.

Мужчина молчаливый, невысокий, сухой, в строгом тёмном костюме и белых перчатках. У него осанка не слуги, а, скорее, человека, которому поручают важные задачи.

Мрачный и безэмоциональный, как тень.

Он провожает меня сразу знакомым путём.

Внутри резиденция встречает меня стерильным порядком и антикварными вещами.

Тяжёлые стены, тёплое дерево, глубокие оттенки тёмно-зелёного и графитового. Ни одной лишней детали. Всё на своих местах — это пространство явно не терпит спонтанности.

Пройдя гостиную и свернув в коридор с приглушённым светом, источником которого были декоративные люстры, я поняла, что ведут меня в рабочий кабинет.

Гофмейстер открывает тяжёлую дверь кабинета. Сжав пальцы в кулаки, я вхожу, слыша, как за мной закрывается обманчиво покорно, почти беззвучно, тёмное полотно двери.

В академии двери захлопывались с грохотом — там это было предупреждением об угрозе. Здесь они закрывались незаметно опасно.

Тогда, оказавшись в этом мрачном месте, где пахнет начищенным паркетом и холодным стеклом, в своём неудавшемся прошлом, я опускала глаза, сильно нервничала, потела.

Теперь — нет. Но тело всё равно помнит этот страх.

Плечи напрягаются сами, будто готовясь к боли.

Отец стоит у стола боком ко мне.

На нём тёмный форменный мундир, застёгнутый до последней пуговицы. Металл знаков отличия тускло сверкает в свете настольной лампы.

Одной рукой он держит папку с документами, другой — медленно перелистывает листы, не торопясь и не поднимая головы. Его осанка прямая, неподвижная, будто он не человек, а часть интерьера — такой же неизменный, как стены.

— Ты опоздала, — говорит отец, не оборачиваясь.

Я смотрю на фигурные круглые часы из белой эмали, что стоят на полке камина. Чёрные стрелки показывают, что я прибыла вовремя раньше на целых пять минут.

— Я получил доклад по твоей успеваемости.

Он закрывает папку и поворачивается в мою сторону.

Пауза.

Мою новую форму он видит впервые, и я пытаюсь прочесть эмоции на его лице, но жёсткая маска из глубоких морщин держит неприступную баррикаду — ни грамма ни удивления, ни одобрения.

Я знаю, что придраться ко мне невозможно: я всё несколько раз проверила, но всё же он делает холодное замечание.

— Форма приведена в соответствие, — говорит он наконец. — Она слишком узкая.

На самом деле она была даже немного просторна, особенно в талии: лишнее уходило именно с этой части тела, чего не скажешь об обхвате груди и бёдер.

— Но не забывай: форма не делает тебя равной, — добавляет он так, словно я надела её не по уставу, а ради одобрения.

В академии мне хотя бы давали шанс доказать обратное. Здесь — даже не предполагали такой возможности.

— Я получила её строго по меркам.

— Своё место не получают, — продолжает отец. — Его подтверждают.

— Подтверждают или завоёвывают, отец?

Моё лицо всё-таки охватывает жаром.

Раньше я бы пустилась в оправдания, одёргивала китель, поправляла фуражку.

Сейчас — ни единого движения, идеальное спокойствие.

Дисциплина и строевые научили управлять телом и волей. Даже вспыхивает нечто похожее на гордость — и тут же гаснет, стоит вспомнить цену, по которой она мне досталась.

“Ничего. Это только начало”.

Отец смотрит на меня чуть дольше.

— А как ты считаешь, — произносит он ровно, — в твоём положении у тебя вообще есть выбор?

Я дышу глубже, и напряжение выдаёт только прямая спина.

— Спасибо за напоминание, оно помогает мне не забывать, что на самом деле делает меня сильнее.

Альберт вскидывает бровь. Кажется, на эмоцию у меня получилось его вывести.

Боги, как же я раньше не находила в себе силы отвечать этому человеку, а просто блеяла и заикалась. Если бы я с самого начала поставила себя правильно, возможно, мне бы удалось заслужить немного симпатии.

Но вместо этого я неуклонно падала низко в его глазах, выпрашивая у него похвалы.

Или денег для Аурелии.

Отец чуть прищуривается. Не раздражённо, а оценивающе. Так смотрят на механизм, который перестал работать ожидаемым образом.

— Хорошо, — произносит он наконец, меняя тон. — Значит, начнём с главного.

Он делает шаг к столу и кладёт ладонь на папку.

Он не спрашивает, как я себя чувствую — ему нет до этого дела, его интересует только результат. Разумеется, о другом не может быть речи: именно с этой целью он дал мне имя — я для него потенциальный ресурс.

— Ты теперь понимаешь, кем ты стала? — вдруг спрашивает он.

— Не совсем понимаю, — отвечаю честно. — Если бы я знала, кто была моя мать, возможно, тогда…

— Твоя мать была пустым местом, — он обрывает меня без предупреждения.

— Пятном, которое не отмывается. Мелочной, вульгарной женщиной. Она в конце концов плохая мать, которая избавилась от собственного ребёнка. Она не дала бы тебе ничего, кроме дурного влияния.

— И тем не менее ты не побрезговал, — вспыхиваю я. Гнев был похож на сухой порох, к которому поднесли огонь.

А следом нарывает оглушительным стыдом, я резко отвожу взгляд скрывая свои пылающие щёки.

— Она любила деньги и развлечения, — продолжает он ровно. — Не имела ни ориентиров, ни достоинства. Слабая.

Я сжимаю и разжимаю кулаки. Больше всего хочется развернуться и хлопнуть дверью.

Находиться здесь становится невыносимо, темнеет в глазах. Он говорил о ней не как о человеке, а как об ошибке, которую однажды допустил и давно вычеркнул.

— Хочешь знать, почему она оказалась в моей постели? — он делает шаг в мою сторону, и я усилием воли заставляю себя остаться на месте. — Это было случайно. Я был пьян.

Он смотрит на меня в упор.

— Удивительно, что она тебя родила, а не избавилась сразу. В тебе её кровь, — продолжает он холодно. — И я предупреждаю: если ты посмеешь опозорить моё имя…

Слова обрываются, как пощёчина.

Губы дрожат, глаза застилает влажной пеленой. Зачем он так со мной?

— Что? Что тогда?

Я резко возвращаю взгляд с оглушительной ненавистью. В шаге от того, чтобы сорвать с себя этот мундир и бросить ему на пол пройтись по нём сапогами и сказать чтобы он засунул его куда…

Понимаю что ещё один шаг и я сама всё разрушу.

Я резко вдыхаю. На секунду — просто чтобы не сказать лишнего.

— Я не знала её никогда, — говорю я, и голос выходит тише, чем я ожидала. — И… вас тоже.

Я сглатываю подступивший ком.

— Я не знаю, какой она была. Да, я росла без неё, но и без вас. Мне нелегко в академии, но я стараюсь, учусь, вникаю, понимаю…

Я замолкаю и усмехаюсь коротко, без радости.

— И если судить кого-то… — я делаю паузу, подбирая слова, — то, наверное, сначала стоит узнать его лучше. Заставить молчать другого легче, чем дать ему сказать. Потому что правда, — поднимаю подбородок, — правда иногда бывает болезненной и неприятной.

Я задерживаю дыхание, сердце судорожно колотиться в груди бешено.

Альберт смотрит на меня несколько секунд.

— Я не собираюсь повторять ошибок, — отвечает после бесконечно долгой паузы.

— Я дал тебе имя, статус и возможность учиться там, где большинству таких, как ты, даже не позволили бы переступить порог. Не из жалости. И не из отцовских чувств. А из долга.

Он делает шаг ближе.

— Ты здесь потому, что я считаю что это правильно. Тебя многие терпят в академии, ты знаешь почему. ты знаешь мои требования, требование семьи Лебландов и всё что мне нужно…

Я чувствую, как что-то внутри сжимается, но лицо остаётся неподвижным.

— Чтобы ты им соответствовала, — продолжает он.

Он слегка наклоняет голову, рассматривая меня.

— Тебе запрещено совершать непоправимые ошибки, делать выборы которые идут вразрез с моими решениями. Ты не должна перечить мне, и иметь слишком громкий голос, не должна использовать как оружие прямой взгляд, там где это будет считаться вызовом. И поведение, которое может опорочить твою честь и может быть истолкованы как непристойным.