Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 6

Я перечитываю первую строку — и дыхание сбивается, хотя в тексте нет ничего громкого. Ни угроз. Ни объяснений.

Только сухое оповещение:

"До меня дошли сведения о твоём состоянии.

Считаю необходимым обсудить это лично. Мобиль подъедет вечером, я обо всё устроил.

Альберт Лебланд".

3.

Он вызывает меня впервые за всё время.

Я складываю лист, сжимая его в пальцах, беру перчатки и обнаруживаю под ними пропуск.

Кто-то просчитал всё и принёс его тайно.

Видеться с отцом я была совершенно не готова. Но он не оставит меня в покое. Отказываться нельзя. Можно было бы найти любую формальную причину, но я не нахожу ни одной, которая действительно сработала бы. Не против меня.

Меня выпустили из изолятора потому, что повлиял отец. Неизвестно, через кого именно. У Рэммела свои порядки и цели; скорее всего, он либо ещё не в курсе, либо оставил это на усмотрение медика.

Значит, отец действовал напрямую.

От этой мысли под рёбрами нехорошо ворочается холод.

И это снова напоминает мне о том, что сестра продолжает за мной следить. Она не собирается уступать. И тем более давать мне свободу.

Формально это поездка к семье, и в этом нет ничего настораживающего. Обычная встреча. Да и я не обладаю такой ценностью, чтобы за каждым моим шагом обязаны были следить.

И всё же я ловлю себя на мысли, что впервые хотела бы, чтобы всё было иначе.

Короткая, почти постыдная надежда, что Морстейн, вот сейчас, просто может запретить покинуть стены академии.

Глупо.

Морстейн не из тех, кто спасает. И уж точно не из тех, кто вмешивается просто так.

Тем более ради такой как я.

“Приютской, так вы меня называете, майор”.

Я отсекаю эту мысль так же быстро, как она возникла. Злясь на себя что вообще допустила её.

Как же сковывает эта ответственность, которую Альберт возложил на меня. Его имя. Его ожидания.

Ощущение, что я снова могу не выдержать их.

Снова надевать маску, с которой рядом с ним мне приходится быть.

Раньше надевать её мне давалось без особого труда, когда я заблуждалась, когда заслуживала одобрения и из кожи лезла, лишь бы казаться достойной того, что мне было дано по большому везению.

Так я думала раньше. Но не сейчас.

Девушки за спиной совсем затихли.

Я делаю вид, что ничего не произошло, начинаю собираться и наводить порядок: разбираю сумку, перекладываю вещи, пересчитываю деньги.

У меня ещё остались с заработка в закрытом клубе.

Понимаю, что вещей стало мало, и мысленно ставлю галочку взять несколько комплектов нижнего белья из усадьбы Лебланд.

Моя форма, как мне сказали, сгорела в первой иммерсии.

Беру выписку и отправляюсь за новой.

Интендантский блок встречает меня тишиной и холодным светом.

Моё имя уже было в списке.

Форма аккуратно сложена: бордовый китель и чёрные брюки, шевроны с моим именем, которые мне нужно закрепить на рукава.

И ещё…

Под воротником, на внутренней стороне кителя, закреплена тонкая металлическая пластина. Без эмблем — только сухая гравировка допуска.

Я знала, что это значит — курсант отмечался как способный иммерсировать без накопителя.

Холод неприятно скользит по позвоночнику.

Не хватало ещё и этого, в довесок к ограничительному контуру ректора.

Но я, конечно, не смею спорить с высшим руководством.

В душ я шла, всё время оборачиваясь назад, опасаясь, что меня прижмут к стенке в любой момент. Казалось, Аурелия дышит мне в затылок.

Она не будет действовать напрямую — я узнала её достаточно — но может кого-то подослать или натравить, как это было с Ликией и Эдит. С Дорианом. Мэйрин она поставила перед выбором. Кто будет следующий?

Ещё и эта проклятая метка.

Как же мне избавиться от неё насовсем?

Или всё-таки способа не существует?

Весь день я провела в казарме, ожидая назначенного отцом времени. Посещать занятия Вальдкройцер пока не разрешила.

Я погружаюсь в учебники — занятия никто не отменял, и нагонять приходиться самостоятельно.

Программа красного пехотного подразделения оказалась в разы сложнее: многослойная, перегруженная деталями, без права на ошибки. Отставать нельзя. Но я уже чувствую, что по нескольким предметам откровенно плаваю — многое из этого мы не проходили в зелёной зоне.

Самым тяжёлым Было изучение магического и немагического оружия.

Вот где я тону.

Если с устройством накопителей мне было всё понятно, то здесь голова шла кругом — схемы, принципы, допуски, взаимодействия.

Впрочем, голова была тяжёлой и в самом прямом смысле!

Периодически я слышала угрожающее гудение ограничительного контура — к нему я всё никак не могу привыкнуть. Давление, слабость, липкая усталость под кожей.

К Вальдкройцер я решила пойти уже после возвращения в академию.

А пока — терпимо.

Тревога затягивала, как в трясину.

Я несколько раз проверила пропуск, хотя знала — он на месте.

До назначенного времени оставалось совсем немного.

На улице было непривычно тихо, будто все строевые отменили. Даже шаги за стеной казались затаёнными.

Ловлю себя на том, что сижу ровно, собранно, как перед проверкой, к которой невозможно подготовиться.

Встаю, прохожу вдоль койки, остановлюсь у узкого окна.

Серое небо висело низко, давило. Хотелось выйти раньше, чтобы не идти ровно в назначенную минуту.

Отец не любит опозданий. И суету — тоже. Ему вообще сложно угодить.

Мысль о встрече сжимала грудь медленно и настойчиво. Я пыталась убедить себя, что это всего лишь разговор. Формальный. Короткий. Но тело не верит: пальцы подрагивают и гул ограничительного контура отдаётся по границе моего тела, будто напоминая, кто здесь решает.

В конце концов я начинаю собираться.

Новая, выглаженная форма садиться безупречно: сначала белая рубашка, потом брюки, ботинки, китель.

Альберт Лебланд удивится, что меня перевели в красную зону.

А может быть, он уже всё знает?

Я поправляю китель. И всё-таки пристёгиваю шеврон пехотного подразделения. А потом снова снимаю.

И снова передумываю — креплю его обратно.

Провожу ладонью по ткани машинально, как будто форма могла защитить. Под воротником холодно на шее холодит металлическая пластина, напоминая о важной детали.

— Время.

Я оборачиваюсь, бросая взгляд на часы. Задерживаю дыхание на секунду и только потом позволяю себе выдохнуть.

Надев фуражку, выхожу из казарменной комнаты.

Серебристый мобиль ждёт меня на выезде.

Я сразу узнаю водителя отца — по выправке, по тому, как он официально стоит рядом с мобилем, не позволяя себе расслабления, ожидая меня.

Ускоряю шаг — начинает моросить дождь.

Дверь мобиля водитель открывает сам.

И от этого мне становится неуютно.

В этой выверенной, правильной вежливости слишком много холода. Конечно, в приюте двери никто не открывал — там ты либо успевала сама, либо оставалась под дождём.

Но до сих пор не привыкла к таким статусным жестам.

Я опускаюсь на сиденье, стараясь не помять китель.

Дверь закрывается мягко, почти бесшумно.

Салон встречает меня густым, дорогим запахом кожи — с чем-то горьковатым и сухим.

Мобиль трогается плавно.

Я смотрю в окно, как академия остаётся позади, как огни редеют, а стены растут всё выше, и башни подпирают небо монолитными великанами, пока дорога становится уже.

Я выпрямляюсь, сложив руки в чёрных перчатках на коленях, и позволяю себе последний глубокий вдох.

Дальше — только держать лицо.

Дождь заливает стёкла, и за ними лишь расплывчатые силуэты аллей, башен и далёкого горизонта.

Темнеет слишком быстро.

Академия была небезопасна, но там существовали правила. Здесь же, в окрестностях столицы только воля одного человека.

За её пределами я чувствую себя так, словно вышла в открытое море без берегов и ориентиров. Приказ отца прибыть в резиденцию выбил меня из привычного ритма.