Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 57
Мэйрин ничего не знает, что там. Через пять минут мой дневник будет знать весь плац. И вся Военная Академия.
Будут знать все мои мысли.
Все признания.
Его имя.
То, что я не решалась произнести даже себе вслух, теперь может стать чужим жестоким развлечением.
Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Но вместо боли я чувствую жар. Опускаю взгляд, видя, как руки покрывает тонким, горячим золотым слоем драконьей иммерсии.
Мэйрин, может, права, но я должна его забрать немедленно!
Сжимаю зубы, загоняя вглубь её, и почти срываюсь на бег, волосы всколыхнул поток ледяного ветра, обдавая разгоряченную кожу шеи почти болезненной прохладой. По телу проноситься дрожь.
Вылетаю к плацу и бегу вдоль колонн, туда, где обычно проходят построения авангарда.
Рядом грозно громыхнуло, будто рык потревоженного дракона. За каменной стеной над территорией полигона иммерсировали в драконов курсанты.
И сразу замечаю черные мундиры, такие же темные, как тучи над академией, которые все тяжелели. И самое ужасное, тут были и синие мундиры, кто-то из красных и даже зелёных. Все.
По позвоночнику проходит лёд, я буквально слышу, что именно, она читает из моего дневника.
Быстро пересекаю плац и перехожу на шаг. Только потому что опасно, слишком опасно, разум замер, оглушенный страхом разоблачения.
— Смотрите, а вот тут… — доносится издалека её голос. — “Я долго молчала. Я сама не понимаю, что со мной. Всё время думаю о нём. Засыпаю с мыслями о нём и просыпаюсь тоже. Майор… Рэммел… если бы вы знали, как я люблю вас. Люблю вас с большой буквы. Наверное, так любят только один раз. Наверное, это и есть настоящая, высокая любовь, ради которой можно терпеть всё…”
Смех ударяет по плацу раньше, чем ветер.
Смеялись все.
Весь взвод.
Аурелия делает паузу — нарочно. Даёт им насладиться. Потом продолжает, будто читает не украденный дневник, а торжественное признание перед строем.
— “Хочу признаться, что втайне я иногда представляю, как вы смотрите не на всех, а только на меня. Как называете меня по имени. Не этой приютской фамилией, а просто — Франческа. И тогда мне кажется, что даже моё сердце становится лучше…”
И снова смех.
У меня немеют пальцы.
— “Я знаю, это глупо. Я знаю, вы никогда не посмотрите на меня так, майор. Но если бы однажды вы коснулись моей руки не случайно, если бы задержали взгляд хотя бы на мгновение дольше, я бы, наверное, смогла быть счастливой всю жизнь…”
Щёки вспыхивают так, будто меня ударили.
— Бедная Франческа, — произносит Аурелия почти ласково. — Она всегда так делала. Стоило кому-то проявить к ней каплю внимания — и она уже придумывала себе судьбу. Знаете, как она бегала, как брошенный щенок, за моим отцом, виляя хвостиком. Её было так жаль.
Нет, нет, только не это. Только не про семью…
— Прекрати! — выкрикиваю я, подлетая к толпе.
Курсанты разом все оборачиваются.
И Аурелия, которая стоит в центре, с дневником в руках. Я опускаю взгляд на него, черный переплет, белые странички шевелит ветер.
— Верни мне его, немедленно, — требую, смотря так, что не замечаю, как сердце набирает бешеные обороты, как по рукам проходит тремором от кипящей ярости.
— О, кто к нам пришёл? — прилипает ледяная улыбка на лицо Аурелии.
Глаза темные, на ней не было головного убора, и чёрные завитки волос змеями прилипали к щеке и лбу. Она выглядела будто сорванной, слишком расслабленной, как будто пьяной от собственных ядовитых эмоций.
— Что тебе вернуть, твое достоинство и репутацию? Боюсь, это уже невозможно.
Я каменею.
Она знает…
И бьет по самому уязвимому.
Я делаю шаги, проходя через толпу, курсанты расступаются, пропуская меня, но тут же замыкаются за спиной, создавая ловушку.
— Верни дневник.
Аурелия не двигается, только с фальшивой улыбкой смотрит на мою форму, волосы, лицо.
— Если встанешь на колени и попросишь прощения, то я ещё подумаю.
Волна жара проходит по телу к лицу, меня будто придавливает к земле. Соблазн слишком велик, чтобы не применить иммерсию, я почти на срыве.
— Значит, хочешь, чтобы я встала на колени, — отвечаю, облизываю напряженно губы, — ну хорошо…
Аурелия высокомерно приподнимает подбородок, победно гордо.
Я делаю шаг.
Все ждут.
Только я не останавливаюсь, приближаюсь к ней вплотную, смотря прямо в глаза.
— Верни дневник добровольно. Если произнесёшь ещё одну фразу вслух, я подам рапорт о краже личных вещей, шантаже и публичном разглашении частной записи.
Лицо Аурелии меняется, улыбка тает, но в следующий момент она фыркает, а потом начинает смеяться. Открыть и демонстративно. Безудержно и будто в надрыве.
— Ты, приютская шваль, мне угрожаешь? — дикий хохот сквозь слезы.
— Вы только посмотрите на нее, на это ничтожество!
Сквозь смех она раскрывает дневник и только хочет говорить, я резко выхватываю его из её цепких рук.
А как только он оказывается у меня в руках, по лицу внезапно хлещет наотмашь тяжелая приложенная ладонь, усиленная силовой иммерсии.
Моя голова откидывается в сторону так, что я теряю фуражку и дневник, ударяясь бедром о землю.
Холеная влага проступает на губе, быстро наполняет рот. А щёку печёт зудящая боль.
В голове секунду звенит, я теряю ориентиры.
Аурелия пользуясь этим, делает шаг рядом со мной, подхватывает дневник с земли, но задерживается и больно пронизывает пальцами мои волосы на затылке, дёргает.
Приближает лицо и шипит на ухо:
— Потаскуха, — выплёвывает слово медленно и чётко.
Потом выпрямляется и произносит громко так, чтобы слышали все:
— Видели её, эту потаскуху! Жалкое убожество и дрянь, которая увидит чужих мужей! Отец достал её из трущоб, а она, наглая тварь, посмела лечь в постель к моему жениху.
В ушах всё ещё звон и не вижу лица других, только начищенные ботинки и пыль под ладонями. На глаза проступает влага от сильного удара, от давящей плитой позора.
Делаю вдох. Но он почти не выходит только судорожный и рваный.
Сжимаю кулаки, чувствует давление, как и прошлый раз тело сжимается, хочет исчезнуть, спрятаться.
Но… Встань, Фрэнс.
Это все не так, не так, как она говорит! Как хочет меня выставить, обеляя себя за счёт моего статуса.
Внутри надламывается последняя трещина, которая удерживала лавину накопившейся ярости.
Стискиваю челюсти и поднимаюсь так быстро, что Аурелия не успевает даже моргнуть.
Она привыкла, что я пресмыкаюсь перед ней. Подчиняюсь. Слушаюсь. Опускаю глаза, едва она повышала голос. Она не знает меня другой.
И очень плохо, сестра.
Хватаю её за волосы так резко, что её голова запрокидывается назад и она падает.
На колени.
Передо мной.
Тишина становится такой оглушительной, будто вокруг больше никого нет.
Никто не ринулся на её защиту и вдохнуть не успел.
Я наклоняюсь ниже, глядя ей прямо в лицо. В узкие зрачки драконицы.
— Это ты пользовалась моей добротой, — шиплю я. — Моим страхом. Моей привычкой молчать. Ты годами принимала моё терпение за слабость, а мою любовь к семье — повод наступать мне на горло. Это ты грязно манипулировала, добиваясь своего любой ценой.
Аурелия дёргается, но я держу крепче.
— Я больше не та наивная девочка, которая благодарила тебя за крошки одобрения и просила прощения за то, что не делала. Ты хотела поставить меня на колени перед всеми? На коленях сейчас ты. Ещё раз украдёшь мои вещи и ты больше с них не встанешь.
О, как же я хотела это видеть давно, как она боиться меня, замирает, это так пьянит, ощущение собственной силы.
В какой-то момент ее губы дрогнули, и это бьет меня ледяным душем, отрезвляет.
Я не такая, как она.
Ракончив, выхватываю из её рук дневник, в который она вцепилась, и выпускаю ее.
— Не смей больше трогать то, что принадлежит мне, — цежу сквозь зубы, буравя ее взглядом. — Никогда.
Слово выходит хрипло, голос будто не мой. Иммерсия вибрирует где-то в горле.