Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 22

Полотно снимается точным движением.

На столе один за другим появляются блюда. Это не солдатский паёк и не будничная простота.

Тонкий фарфор, тёмное стекло, тяжёлые приборы с гербом Академии.

Горячее мясо под густым соусом с пряным запахом перца и трав. Запечённые корнеплоды с золотистой корочкой. Чёрный хлеб, ещё тёплый — от него поднимается пар. Соусники. Соль в крошечной серебряной чаше. Небольшой чайник с крепким чаем. И десерт.

Всё расставляется строго симметрично, проверяется положение приборов.

Стол главнокомандующего роскошен.

— Что-нибудь ещё, господин ректор?

— Пока свободен.

Дверь закрывается тихо.

И снова только мы двое. И накрытый стол между нами — как линия фронта.

Морстейн наконец поднимает на меня взгляд.

— Ужин, — объявляет он.

И мне вдруг стало интересно: он всегда так ухаживает или только со мной так? Хотя с чего я взяла, что он вообще ухаживает с такой вереницей поклонниц, готовая каждая ему угодить?

— Благодарю, но острое я не ем, — спокойно говорю я.

Пауза была короткой, но тяжёлой.

Взгляд Рэммела поднимается медленно.

— Не ешь? — переспрашивает он.

— Нет.

На самом деле я люблю острое, соленое, сладкое, пряное, и съела бы всё, что было на столе, потому что Кройцер посадила меня на строгую диету. И сложно устоять от такого соблазна, но ещё сложнее — упустить редкий шанс вывести майора из безупречного равновесия.

Височная мышца на безупречно красивом лице офицера, дергается как сбой в идеально работающем механизме.

Он берёт приборы, откладывает обратно, аккуратно, но чуть жёстче, чем нужно.

— Это не ресторан, курсант.

— Я понимаю, — так же ровно отвечаю. — Но мой организм плохо реагирует и Вальдкройцер строго рекомендовала облегчённое меню.

Тишина натягивается струной.

— Хлеб, чай, гарнир подойдёт? — сухо уточняет он.

— Более чем.

Он оценивающе смотрит ещё секунду с лёгким раздражением, которое держит в узде, и только потом подвигает ко мне тарелку с корнеплодами и хлебом.

На вкус это так же утончённо божественно, как и на вид, но я ем со спокойным, непроницаемым видом лица, как будто самую обычную пищу.

А вот у Рэммела Морстейна то ли пропал аппетит, то ли он изначально был не так голоден, ел выборочно, сдержанно и неохотно.

Я старалась гнать от себя навязчивые, тревожные мысли, зачем ему моя компания.

— Зачем тебе нужно снять контур? Это может быть реально опасно, пока не научишься управлять иммерсией, — вдруг говорит он ровным, холодным голосом.

— Уверена, что я справлюсь, майор. Зачем? Чтобы защитить себя от определённого, неприятного ряда лиц.

Он перестаёт пережёвывать пищу и бросает на меня долгий, изучающий взгляд.

— Ряда лиц? — уточняет он настойчиво.

Я опускаю взгляд и накалываю на вилку маленький, хрустящий корнишон.

— Хочешь сказать, приютская, что на тебя нападают в Академии? И туалет не ты разгромила?

Неужели проблески здравомыслия? Я даже боюсь дышать.

— Если я скажу правду, вы же не поверите, приютской, — отправляю в рот безумно вкусный, пряный овощ.

Хоть в чём-то нужно получать маленькое удовольствие, пусть это будет еда, ведь она действительно удивительно вкусная.

Рэммел Морстейн сжимает напряжённые челюсти и отводит глаза, срывая своё скрытое, глухое раздражение на меня или всё-таки… Нет, вряд ли.

Такие, как он — бесчувственные сухари, остаются таковыми. На приютскую ему совершенно плевать.

— Мне не важно, приютская ты или нет, в моей Академии должен быть железный, безупречный порядок, — резко отвечает он.

Я ловлю себя на том, что выпрямляю спину, вновь входя в роль строевого, собранного курсанта и высокопоставленного, дисциплинированного офицера, забывая, что обстановка неформальная, но на его жёсткий, командный тон тело реагирует по заученной, телесной привычке.

— Тогда, господин офицер, боюсь вас огорчить, но в академии нет настоящего, справедливого порядка.

И зачем я это только сказала — глупо и опрометчиво.

— Все говорят, что это ты себя искалечила.

Все это… Рианна и Мэйрин? Колючий ком встаёт в горле, и я не могу проглотить пищу.

— Я не могла это сделать. Контур бы не позволил.

Я откладываю вилку, понимая, что меня загнали в тесную безвыходную ловушку.

— Я вам уже говорила, майор, что туалет разрушила не я, вы мне не поверили и заставили отрабатывать. Поэтому если я скажу, будет только намного хуже.

— Ты боишься Аурелию? — спрашивает он ровно, но давяще, не давая уйти от ответа.

Я вздрагиваю. По телу проноситься страх, сжимая живот.

— Отвечай и не ври.

Да, боюсь что причинит новую, унизительную боль. Она не раз это уже делала, перед всеми, на глазах у всех, и хуже уже нет ничего — это был предел, дно.

— Запомни, курсант Дирсти: боишься — значит слаба. Слабых используют. Потом презирают.

Он мысли мои читает?

Я задерживаю дыхание и начинаю всерьёз тревожиться, потому что не могу понять, к чему весь этот странный разговор про слабость, куда он клонит.

Беру тонкую, белоснежную салфетку.

Для высокородных мы — дефект. И я один из них. Этим дышит и вся строгая, военизированная академия нашей великой, могучей драконьей страны.

— Спасибо за наставления, не представляете, как это ценное, поучительное знание, — я честно стараюсь скрыть в голосе тонкую, ядовитую долю сарказма.

— И за ужин спасибо.

— Мы не закончили. Сядь.

Я возвращаюсь на место.

Его взгляд становится совсем тёмным, непроглядным, как поздние, густые сумерки, за которыми прячется что-то запретное и опасное. Будто он смотрит куда-то вглубь себя.

В гостиной повисает густая, звенящая тишина, она обнажает то, что и так вышло наружу — хрупкую уязвимость.

— Это сделала не ты. И я знаю — кто.

Сжимаю пальцы. Я сглатываю, волна острого волнения и горячего чувства справедливости заставляет сердце биться быстрее и сильнее. Неужели он не поверил своей безупречной идеально честной Аурелии?

— За что ты ненавидишь свою старшую сестру?

— Ты скажешь это вслух, Франческа Дирсти. Тебя никто не слушал. Я — слушаю. У тебя сейчас есть эта возможность, тогда я это приму.

Набираю в грудь больше холодного, плотного воздуха, меня качнуло, как в узкой, шаткой лодке, от глубокого, проникающего в кровь голоса этого холодного, безжалостного дракона.

Секунды тянутся мучительно долго. Он не помогает. Не подсказывает. Ждёт. Липкая тревога покрывает спину. Я раскрываю губы, но тут же сжимаю плотно.

Что ты делаешь, Фрэнс, неужели забыла, как в прошлый раз наказал за честность. Нельзя этого делать. Нельзя.

Дёргаю подбородком, отворачиваясь от подкатывающей к сердцу боли. Возвращаю спокойный насколько могу.

— Что вы, как я могу её ненавидеть, она столько раз мне помогала. У нас действительно было непонимание. Мне приходилось учиться терпению. Аурелия считает, что мне нельзя в пехоту, волнуется видимо, что я могу не потянуть нагрузку. Она ведь такая заботливая, — моя улыбка была слишком фальшивой, как и все слова.

Бросаю взгляд на часы, убегая от пристального тёмного взгляда ректора.

— Уже поздно, господин майор, устав не позволяет засиживаться, мне пора возвращаться в медблок, — отвечаю ровно и устало, хотя десерт так и не был тронут.

— И вы обещали снять контур.

Он не отвечает сразу.

Только медленно откладывает приборы, аккуратно выравнивает салфетку.

— Я ничего не обещаю тем, кто врёт мне, — произносит он.

Холод пробегает по позвоночнику.

Взгляд прямой, тяжёлый, прожигающий. Как будто он не на меня смотрит, а вскрывает слой за слоем, доставая до дна.

Пальцы сами собой сжимают край скатерти.

— Контур сниму, — продолжает он, — мне нужно увидеть, что с твоей иммерсией происходит без защиты.

Он встаёт, обходит стол неторопливым, хищным шагом.

— Иди сюда, — указывает мне на ковёр.

Я так ждала этого момента, когда могу быть свободной, но сейчас, когда близка к этому, внутри сжимается комом тревога. А вдруг иммерсия исчезла, как метка, которая проявилась и снова ушла вглубь. Но я чувствовала, что могу, что полна сил. Тогда, что если не смогу справиться?