Матадор (СИ), стр. 13

«Старый лис», — усмехнулся про себя падре, откладывая газету. — Он думал, что перехитрил абсолютно всех: и либералов, и клерикалов. Ан, нет.

Стук в дверь прервал его размышления.

— Войдите, — сказал он негромко.

На пороге появился молодой монах, запыхавшийся, в пыльной рясе, лицо которого покрывал обильный пот.

— Падре, — выпалил он, едва переведя дух, — от брата Хуареса из Кампече весточка. Его человек видел того, о ком вы спрашивали. Он жив и движется к Мериде.

Падре Антонио медленно кивнул, пряча глубоко внутри невольную улыбку.

— Хвала Всевышнему, — произнёс он. — Скоро у нас состоится разговор с сеньором Меркадером. Разошли весточки всем нашим людям, чтобы они перехватили его и привели в монастырь, боюсь, что юноша не собирается посещать старого падре, а сразу отправится в джунгли, а это неправильно и несправедливо по отношению к нему. Он нужен мне здесь для определённого разговора. А сейчас ступай, и поторопись, его не должны упустить!

— Слушаюсь, сеньор, гвардиан, — монах поклонился и вышел, а падре снова повернулся к окну.

Во дворе, в тени апельсиновых деревьев, двое послушников перебирали чётки, не замечая ничего вокруг. Солнце клонилось к закату, и длинные тени ложились на древние камни монастыря Сан-Франциско, обители, которая помнила ещё конкистадоров и знала тайны, способные потрясти саму основу президентского дворца в Мехико.

«Теперь главное, — подумал старый священник, — чтобы Эрнесто на время исчез, он ещё понадобится, но не сейчас».

Он опустился на колени перед распятием и начал читать «Отче наш», на этот раз не замаливая грехи, а прося силы для того, кто сейчас находился далеко, на пыльных дорогах Юкатана, и в чьих руках, сам того не ведая, лежало больше, чем одна человеческая жизнь.

В это время Пеликан, он же президент Порфирио Диас, рвал и метал, расхаживая по своему кабинету и буквально плюясь в лицо верховному полицейскому комиссару Мексиканской республики.

— Что происходит у меня в стране, я спрашиваю, что происходит? Буквально под боком президентского дворца разносят в щепки особняк, в котором собираются уважаемые люди! Мне самому там приходилось бывать! И что? Меня тоже могли убить?

Верховный комиссар, пожилой генерал в безупречном мундире, стоял навытяжку, боясь проронить хоть слово. Кабинет в Национальном дворце, с его высокими потолками и старинными фресками, казался сейчас тесной клеткой, по которой метался разъяренный зверь. Диас подошел к массивному письменному столу, оперся кулаками о столешницу и склонился к самому лицу подчиненного.

— Зачем я вас держу и трачу деньги? Чтобы вы скрежетали зубами и разводили руками? Нужно найти негодяя, который это устроил, достать его хоть из-под земли! И немедленно, слышите, немедленно⁈

— Си, сеньор президент, — выдавил из себя комиссар, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

— Никаких «си»! — рявкнул Диас, выпрямляясь. — Это не просто бандит, это враг государства. Он посмел ударить в самое сердце столицы. Если масоны думают, что можно безнаказанно взрывать их же собратьев, то они ошибаются. Погибли члены Верховного Совета Шотландского ритуала, и они должны быть отомщены!

Он замолчал, отошел к высокому окну и уставился на снующие по площади фигурки пешеходов. Где-то там, среди этой суетливой толпы, мог скрываться тот, кто разрушил покой его ближайшего окружения. В голове генерала пронеслась мысль: «Если взрывчатка подложена там, куда хожу я, значит, моя охрана ни на что не годна. И это сейчас, когда я только начал выстраивать свой новый порядок».

Он резко повернулся к комиссару, и его голос стал холодным, как лезвие мачете.

— Через три дня я жду доклад. Имя, приметы, связи. Если вы не найдете преступника, будете уволены в отставку. Убирайтесь!

— Слушаюсь, сеньор президент! — комиссар попятился к двери и выскользнул вон, оставив Диаса одного в тишине огромного кабинета.

Президент Мексики, масон «Пеликан», тяжело опустился в кресло, вытер платком вспотевший лоб и нажал потайную кнопку под столом. Из двери, скрытой за книжным шкафом, бесшумно появился адъютант в штатском.

— Полковник Родригес, — устало произнес Диас. — Отправьте срочную телеграмму в Веракрус. Пусть прочешут и перетряхнут весь порт. И свяжитесь с генералом Рейесом в Монтеррее. Возможно, эта гадина попытается сбежать через Техас.

— Сделаю, сеньор президент, — ответил адъютант, делая пометки в блокноте.

— И еще… — добавил Диас, прикрывая глаза. — Распорядитесь, чтобы завтра утром мне доложили о настроениях в армии. Это не просто убийство. Это сигнал, и тот, кто его послал, хочет, чтобы мы дрожали. Но дрожать будем не мы.

Адъютант бесшумно исчез, а Диас остался один, размышляя о том, что игра, в которую он так долго играл, внезапно стала слишком опасной. Враг, которого он не видел, уже нанес удар. Ответ должен оказаться быстрым и страшным. Он должен затмить саму мысль о сопротивлении его режиму. Но в кого надо бить, вот в чём вопрос⁈

Гнев президента, что имел в виду развалины особняка на бульваре Пасео-де-ла-Реформа, казался всепоглощающим, но за ним стоял холодный, аналитический ум диктатора. За годы у власти он научился просчитывать угрозы, и сейчас, в своём кабинете, он перебирал мысленно список врагов, у каждого из которых имелись и мотивы, и возможности.

Как Великий Мастер Шотландского устава, который незадолго до описываемых событий, в декабре 1889 года, председательствовал на торжественном заседании Великого Символического Собора, объединившего все ложи страны под его единоличным контролем, Диас прекрасно понимал хрупкость этого единства.

Внутри самого масонства зрело недовольство его всевластием, а конкурирующие ложи имели свои амбиции и интересы. Не были ли эти люди, собравшиеся в ложе, политическими соперниками его собственных сторонников, ставшими жертвами внутриорганизационной борьбы? Возможно, они навлекли на себя гнев тех, кто решил покончить с ними раз и навсегда.

Более тревожной и вероятной казалась ему угроза из его собственного ближайшего окружения. Технократы-позитивисты, известные как «сьентификос» (Científicos) — эти «учёные» советники, возглавляемые кланом всесильного министра финансов Хосе Ивеса Лимантура. Формально они были его опорой, но их европейский лоск, презрение к простому народу и растущая жажда власти давно вызывали у Диаса подозрения. Лимантур и его люди просчитывали всё до мелочей и, если бы они решили, что старый генерал мешает их прогрессу или стал неудобен для их амбиций, избавиться от конкурента в собственной ложе стало бы для них задачей почти академической.

Другие группы вызывали у Диаса простое раздражение. Одной из главных головных болей для него оставались либералы. В 1889 году именно они стояли у истоков создания политических клубов, призывавших к переменам, и использовали прессу для критики его всевластия. К 1889 году его противостояние с этим лагерем длилось уже не одно десятилетие.

В последние годы в политических кругах набирал силу человек, которого Диас сначала считал верным псом, но который теперь внушал ему всё большее беспокойство — генерал Бернардо Рейес. Этот харизматичный губернатор Нуэво-Леона стал настоящим «хозяином» севера, создавшим собственную сеть шпионов и сторонников. Пока он клялся в верности, набирая политический вес, Диас не мог исключать, что Рейес, желая ускорить свой приход к власти, мог организовать взрыв, чтобы дискредитировать его. Ведь убитые в ложе оказались из другого лагеря.

Также Диас хорошо помнил свои слова: «Преследование Церкви означает войну». И хотя он заключил с ней хрупкое перемирие, наложившее отпечаток на всю политическую жизнь, он знал, что в ризницах не утихали заговоры. Епископы, формально подчинившиеся режиму, терпели его лишь до поры, а их влияние на умы в сельской глубинке оставалось огромным. Взрыв, устроенный в самом сердце враждебного им масонского оплота, был в их стиле: это удар из тени, без лишнего шума, но с большим смыслом. Если бы его удалось списать на радикалов, руки церкви остались чисты, а он лишился бы важных союзников.