Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ), стр. 44

Руки я убрал сразу.

Отбирать было нельзя. Связь на детской нити рвётся только с той стороны, с которой поставлена, чужой рывок бьёт по опекуну, и десятилетнему ребёнку такой рывок обходится в нервную систему, а иногда и дороже. Об этом в закрытом обзоре было написано отдельным абзацем, с примерами, их я не забыл.

— Хорошо, — сказал я спокойно. — Держи его сама. Никто у тебя его не заберёт. Пойдём в кресло, тебе будет удобнее, и ему тоже.

Маша послушно пошла к креслу и села, продолжая держать свёрток на весу.

Денисов за моей спиной дышал через раз. Ксюша стояла, вцепившись в дверной косяк, и смотрела в пол.

— Это детёныш омутника, — сказал я вполголоса. — Омутный кот. Взрослый в природе почти безобиден, потому что охотится сам. А детёныш, если его бросили, выживает только одним способом. Он ловит взглядом первое крупное существо, которое над ним наклонилось, и вшивает ему одну-единственную команду.

— Какую? — прошептала Ксюша.

— Заботься обо мне любой ценой, — сказал я.

В приёмной стало тихо.

— Всё остальное у человека продолжает работать, — сказал я. — Ходит, говорит, отвечает на вопросы. Просто в голове стоит один приоритет, и он выше еды, сна, дома, страха, всего. Это не злая воля. У него нет злой воли, у него полтора месяца от роду и три дня без еды. Это инстинкт.

— А почему вы… — Денисов сглотнул. — Почему он вас не…

— Потому что он уже держит Машу. Ресурса на второго опекуна у него нет, он еле дышит.

Я подошёл к креслу и присел на корточки, глядя Маше на подбородок.

— Маша, ты как себя чувствуешь? — спросил я.

— Хорошо, — ответила она.

— Есть хочешь? — спросил я.

— Нет, — ответила Маша.

— Ты давно с ним ходишь? — спросил я.

— Надо было его спасать, — ответила Маша.

Тем же самым она ответила и на следующие два вопроса, голос у неё был ровный, её собственный, и от этого по спине шло холодом. Я знал эту девчонку с первого месяца работы. Она приводила мне клиентов, командовала во дворе мальчишками вдвое старше себя и один раз отчитала меня за то, что я неправильно держу её барсука.

Сейчас в кресле сидела она, отвечала её голосом, но ее самой здесь не было.

— Кирилл, готовь смотровую, — сказал я, поднимаясь. — Пелёнку, грелку, шприцы на два и на пять, физраствор, питательную смесь для новорождённых. И чистую хирургическую салфетку.

— Осмотр где? — спросил Денисов.

— Прямо у неё на руках начнём, а дальше посмотрим. По хорошему нужно перенести на стол, — ответил я.

Сначала я купил нам время.

Телефон мамы Маши у меня был записан ещё с весны, с истории про Тобика. Она взяла на втором гудке.

— Добрый вечер, это Покровский из пет-пункта. Не волнуйтесь, у меня всё хорошо. Маша ко мне зашла с найдёнышем со двора, котёнок слабый, мы им сейчас занимаемся. Она тут ассистирует, увлеклись оба, время потеряли. Я привезу её сам, часа через полтора.

Дальше я слушал про то, что Маша сегодня с обеда где-то бегает, что телефон у неё вечно разряжается, что она такая же, как её отец, и если бы не Михаил Алексеевич, то Тобика бы у них не было. Ни одного вопроса о том, почему ребёнок в клинике в десять вечера, задано не было. Легенда легла ровно, и я на этой лёгкости мысленно поставил себе минус, слишком хорошо мне верят люди в этом дворе.

— Полтора часа, — сказал я, убирая телефон. — Работаем.

В смотровой мы притушили верхний свет и оставили над столом лампу.

Осмотр зверя, которому нельзя смотреть в глаза, начинается с того, что глаза надо убрать. Я сложил хирургическую салфетку вдвое и накинул котёнку на голову, оставив свободными нос и рот.

— Ксения, держи через полотенце, — сказал я. Смотри ему на лапы. Кирилл, ты с левой стороны, твой сектор, таз и хвост, выше вообще не поднимайся.

— А если он… — не успел договорить Денисов.

— Не смотри, — сказал я. — И не проверяй боковым зрением, смотрит ли он из-под ткани. Ему хватит двух секунд, чтобы найти нового опекуна. Нам хватит одной твоей ошибки.

Котёнок начал драться, когда перенесли его на стол вместе с полотенцем.

От такого истощения звери обычно лежат, этот дрался. Он выкручивался всем телом, бил задними лапами, полз, цеплялся когтями за полотенце и дважды содрал салфетку с головы.

Оба раза Ксюша накрывала его обратно вслепую, ладонью, глядя строго вниз.

— Ух ты какой боевой, — приговаривала она. — Ух ты какой сильный. Ну куда ты, ну лежи, ну хороший же, ну.

Я работал руками и считал.

Вес около трёхсот граммов при норме для его возраста за шестьсот. Кожа не расправляется, складка стоит колом. Слизистые сухие. Температура на три с половиной градуса ниже нормы, и это при том, что его двадцать минут несли на руках у груди. Пульс частый и слабый, наполнение никакое.

Тут я поднял голову и посмотрел на Машу.

Она сидела в кресле в двух шагах и держала руки лодочкой, хотя котёнок лежал уже на столе, в пределах её досягаемости. Лицо у неё было каменное. Плечи поднялись, пальцы согнулись.

Котёнок рванулся сильнее. Маша окаменела ещё на ступеньку.

— Ксюша, темп вниз, — сказал я. — Отпусти наполовину. Кирилл, убери руки.

Я смотрел на них обоих и видел то, чего в закрытом обзоре не было ни строчкой. Чем сильнее бился детёныш, тем туже натягивалась нить, и тем меньше оставалось от девочки в кресле. Продолжи мы давить ещё пять минут, я получил бы два пациента вместо одного.

— Осмотр закончен, — сказал я. — Поверхностного хватит.

— Диагноз? — спросил Денисов.

— Истощение третьей степени, гипотермия, обезвоживание около двенадцати процентов, — сказал я. — Всё остальное будем смотреть потом.

Денисов посмотрел на шкаф с газовым наркозом и я понимал ход его мысли, усыпить зверя, нить рвётся сама, ребёнок свободен, дальше работаем спокойно.

— Нет, — сказал я.

— Я ничего не сказал, — ответил он.

— Ты посмотрел на баллон, — сказал я. — Наркоз он не переживёт. При такой температуре и таком наполнении сердце встанет на индукции, мы получим мёртвого котёнка и девочку, у которой нить оборвётся со стороны зверя. Второе, кстати, ещё хуже первого.

— Тогда что? — спросила Ксюша. — Мы же не можем просто… сидеть.

Я вытер руки и посмотрел на серый комок под салфеткой.

— Можем, — сказал я. — Детская нить стоит на двух опорах, на голоде и на страхе. Пока ему страшно и голодно, он держит опекуна и не отпустит, потому что это его единственный способ дожить до завтра. Сытость и тепло снимают её сами, изнутри, без нашего участия. Мы не будем его отбирать и усыплять. Мы будем его кормить с рук и греть. Это и есть лечение.

Денисов открыл рот и закрыл.

— То есть, — сказал он наконец, — терапия заключается в том, чтобы дать ему то, чего он требует.

— Именно, — ответил я.

Ксюша уже стояла у стола и набирала в шприц питательную смесь.

— Я принесу Плюшку, — сказала она.

Плюшка вошла в смотровую своим ходом и сразу поняла, зачем её позвали. За это время мы перенесли котёнка обратно к Маше.

Грелень забралась по подставленному Ксюшей стулу на стол, обошла лежащий свёрток, обнюхала его с трёх сторон и села вплотную, прижавшись боком, на колени Маши. Урчание пошло сразу, без раскачки, на такой мощности, что задребезжала крышка контейнера с ватой.

Свет мы притушили до одной настольной лампы.

Кормить начали с четверти кубика.

Ксюша держала шприц у самого носа котёнка и выдавливала по капле, дожидаясь глотка. Приговаривала она при этом непрерывно, тем самым голосом, от которого звери в этой клинике засыпают на второй минуте.

— Ну вот, — говорила она. — Ну молодец какой. Ну ещё капельку. Тёпленькое, вкусненькое, специально для тебя грели.

Руки Маши мы использовали как гнездо.

Иначе не получалось. Стоило переложить котёнка отдельно на пелёнку, он начинал искать и всё начиналось сначала. На знакомых ладонях он лежал спокойнее, глотал ровнее.

Я стоял и смотрел, как девочка под чужим контролем держит в руках того, кто её контролирует, и помогает нам его лечить. Такого я в своей практике ни разу не делал и до вчерашнего дня не поверил бы, что такое вообще бывает.