Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ), стр. 43

Смолина висела на телефоне, с громкой связью и своим планшетом на другом конце.

Ксюша стояла у стеллажа с полотенцем в руках.

Оставалось привести пациента.

Он сидел на верхней полке, вжавшись в угол между стенкой и стопкой лотков, и оттуда объяснял, почему сеанс сегодня невозможен.

— Температура в помещении двадцать три градуса, — говорил Феликс. — При норме для процедур такого рода двадцать один. Отклонение два градуса, что для теплокровных с высоким метаболизмом критично.

— Норму ты сейчас придумал.

— Влажность не измерялась вовсе. Отсутствие замера влажности, это процедурное нарушение. Далее. Атмосферное давление за сутки упало на восемь миллиметров, а при падении давления снижается концентрация внимания, что для оператора, то есть для вас, недопустимо.

— Феликс, — не выдержала Ксюша.

— Далее, — продолжил Феликс. — Протокол предыдущего сеанса не оформлен надлежащим образом, а проводить второй при неоформленном первом, это товарищи, бардак и очковтирательство. Далее…

Он перечислил семь причин.

Я слушал все и считал, голос ровный, темп быстрый, лозунгов нет, ни одной цитаты из классиков. Феликс без лозунгов, это Феликс, у которого что-то не так.

— Хорошо, — сказал я, когда он закончил. — Семь причин записаны. А теперь честно.

Сова замолчала.

Молчала она долго. Ксюша за моей спиной перестала теребить полотенце.

— У всех там что-то есть, — сказал Феликс.

Голос стал тише на треть.

— У хамелеона был зал. Лампа, гул, коридор, стеллажи. У него отняли, но у него было. Я слушал протокол и понимал, что он рассказывает про место, в котором жил. — Он переступил на полке. — А у меня ничего. Я помню себя со склада на Обводном. До склада, ровное поле. Не темнота, товарищ Покровский, темнота, это хотя бы что-то. Именно ровное поле.

— Понимаю, — сказал я.

— Не понимаете, — он отвернул голову к стене. — Я боюсь, что там пусто. И боюсь, что не пусто. Оба варианта одновременно, и с этим невозможно работать, потому что от одного из них надо готовиться, а от какого, неизвестно.

Я сел на кушетку, чтобы оказаться с ним на одном уровне.

Дальше я говорил как врач, потому что врач у меня получается лучше всего. Вэллор рядом и держит канал, он умеет останавливать, Смолина на линии и видит показатели, доступ поставлен, препараты Петровича на столе, при первом же признаке перегрузки мы сразу прекращаем. У нас ни одного осложнения. Риск известен, управляем и мал.

Логика была безупречная. Она не работала.

Феликс вжимался в угол полки всё сильнее, и к концу моей речи между ним и стенкой не осталось воздуха.

Тогда Ксюша положила полотенце и подошла к стеллажу.

Садиться на корточки и тянуть к нему руки она не стала. Встала рядом с полкой, облокотилась на неё и заговорила вбок, в стену, как говорят с человеком, которому неудобно, когда на него смотрят.

— Феликс. Помнишь, ты первую неделю у нас не ел с руки?

Сова молчала.

— Ты ел только когда я отворачивалась. Я ставила миску, отходила к двери, стояла спиной и считала до ста. Ты думал, я не знаю, что ты ешь. А я слушала.

— Это была необходимая мера предосторожности, — сказал Феликс в стену. — В незнакомом расположении.

— Ага, — Ксюша кивнула. — Ты тогда тоже не знал, что у тебя за спиной. И ничего, живём.

Она помолчала. Потом продолжила.

— Слушай сюда. Что бы там ни было в твоей голове, хоть поле, хоть лаборатория, хоть кто ты там был до склада, ты останешься нашим Феликсом. Комендантом. С полкой, с протоколами, с довольствием и с орденом, который тебе Люба всё равно из фольги вырежет. Я это лично в любой протокол впишу, подпись поставлю и печать найду.

Феликс молчал.

Он молчал долго, и не спорил, он думал. Голова у него медленно повернулась от стены к нам, и он оглядел по очереди Ксюшу, дракона, лежащего посреди помещения, и стол с ампулами.

Клюв приоткрылся.

И в этот момент в дверь клиники постучали.

Стук был негромкий, с одинаковыми промежутками. Три удара, пауза, три удара.

— Половина десятого, — сказал Петрович. — Закрыто же.

— Кирилл, посмотри, кто, — попросил я.

Денисов вышел в приёмную. Я слышал, как он отпирает дверь и коротко о чём-то спрашивает. Потом он замолчал на середине фразы.

Вернулся он быстрым шагом.

— Михаил Алексеевич, — голос у него сел. — Подойдите.

За месяцы работы я слышал у Денисова разные интонации, включая ту, с которой он сообщал мне о вскрытой брюшине. Этой я не слышал.

Я пошёл, не задавая вопросов.

В приёмной горел дежурный свет. Входная дверь была приоткрыта, и на крыльце, на одной ступеньке, стояла Маша.

Десять лет, куртка не по погоде, застёгнутая до горла, хвост на резинке. Первая, кто привёл ко мне клиента. Человек, благодаря которому этот пет-пункт вообще не закрылся в первый месяц.

На руках она держала что-то маленькое, завёрнутое в кухонное полотенце.

— Здравствуйте, Михаил Алексеевич, — сказала Маша. — Посмотрите его?

— Конечно, проходи, — ответил я.

Я открыл дверь шире и отступил, пропуская её.

Она шагнула в освещённый холл, и я похолодел.

Маша шла ровно. Она смотрела строго перед собой, в одну точку где-то на уровне стойки, голова у неё при ходьбе совсем не двигалась.

Она не моргнула.

Я засёк это сразу. Ребёнок, вошедший с тёмной улицы в освещённое помещение, моргает сразу, это рефлекс, его нельзя отменить решением. Маша не моргнула ни разу, глаза у неё оставались широко открытыми и совершенно сухими.

— Маша, — сказал я. — Ты одна пришла? Мама знает?

— Мама на работе, — ответила она.

Ответила впопад, тем же голосом, каким говорила всегда. Странно.

— А как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Хорошо, — сказала Маша.

Она стояла посреди холла и держала свёрток. Куртка была застёгнута криво, на одну петлю выше, чем нужно.

Из коридора бесшумно вышел Пуховик.

Он остановился в трёх метрах, у стойки, и смотрел на полотенце у неё в руках.

Шерсть на загривке снежного барса поднималась медленно, по одному участку за раз, от лопаток к затылку.

— Он маленький, — сказала Маша, глядя мимо меня. — Он не ест.

Она приподняла свёрток, и край полотенца сполз.

Глава 16

Под полотенцем лежал серый котёнок.

Обычный, месяца полтора от роду, короткошёрстный, с крупными для такой головы ушами. Он был грязный, свалявшийся и настолько худой, что под шкурой читался каждый позвонок. Первое время я смотрел на него и думал про обезвоживание.

Потом он поднял голову и открыл глаза.

Радужки не было, склеры тоже. От века до века шли два ровных чёрных круга без блика и без дна. Свет в них уходил и не возвращался.

Я опустил взгляд котёнку на лапы.

Омутник. Детёныш омутного кота, вида, о котором я в Синдикате читал один закрытый обзор. Его выдавали под подпись, на сорок минут, в комнате без окон.

— Ксения, стой на месте, — сказал я. — Кирилл, назад, ко мне за спину.

Голос вышел тихий и такой, что оба выполнили команду до всяких вопросов. Я сместился на полшага, перекрывая им линию.

— Слушайте внимательно и не переспрашивайте. В глаза зверю никому не смотреть. Взгляд держим ниже подбородка. Если он поднимет морду, отворачиваемся и считаем до трёх. Работаем только по моей команде.

— А что… — начала Ксюша.

— Ниже подбородка, Ксения, — повторил я.

Маша стояла посреди холла и держала свёрток на согнутых руках, у самой груди. Смотрела она в пустоту над стойкой и, кажется, вообще не заметила, что в приёмной кто-то ещё есть.

Я подошёл к ней вплотную и очень мягко, снизу, потянулся ладонями под свёрток.

— Маша, дай-ка я его посмотрю, — сказал я. — Так будет удобнее.

Она отступила всем корпусом на шаг назад, без разворота головы, единого движения лицом, и прижала полотенце с котёнком к себе обеими руками. Шаг она сделала аккуратный, а всё остальное осталось неподвижным.