Имперский Хранитель. Том 5 (СИ), стр. 48

— Пошли наверх, — я хлопаю его по плечу. — Здесь больше нечего делать.

Гром подходит к центральной консоли, на которой до сих пор тускло мигают экраны, осторожно берет со стола оставленную Орловым массивную золотую зажигалку с гербом Рода Морозовых и с щелчком выбивает огонек.

— Трофей, — констатирует он, пряча ее в карман. — За моральный ущерб.

— Петрову только не показывай, — советую я. — А то он внесет ее в инвентаризационную ведомость и заставит тебя сдавать отчетность за каждую заправку бензином.

Гром содрогается:

— Ты умеешь испортить праздник, Артём. Пошли уже отсюда. На свежий воздух. Здесь иномирной дрянью воняет так, будто кто-то забыл закрыть форточку в другом измерении.

Через полчаса поднимаемся на поверхность. Морозный воздух резко бьет в легкие, я даже будто чувствую его в чистом виде, без вони пороха, жженого пластика и запаха крови. Над крышами домов висит тихий серый туман.

Рядом встает Гром, за ним выходят Глеб, Катя, бледный Павел и бойцы спецназа.

Глава 24

В гостиной особняка Мещерской пахнет свежей заваркой и поджаренным хлебом.

Я сижу на подоконнике, вытягивая затекшую ногу. На столе перед Петровым пирамидой выстроены жесткие диски, а сам он лихорадочно стучит по клавишам ноутбука. Очки сползли на самый кончик носа, под глазами залегли сизые мешки.

— Подсчеты по загородному комплексу Орлова завершены, — чеканит Петров, не поднимая головы. — Потери противника окончательные. Контроль над стратегическими узлами по всем округам перешел к подразделениям генерала Кузнецова. Мародеры всё еще шарят группами по окраинам, но это уже, как говорят, остаточное явление.

— Пусть шарят, — хмыкает Гром, сидя в глубоком кресле. На его плече белеет свежая наклейка пластыря. — Кузнецовские парни их быстро отучат чужой паркет топтать. Мы свою задачу выполнили.

Входит княгиня Мещерская в темно-синем шелковом капоте. В руках — фарфоровая чашка, взгляд строгий.

— Вы уничтожили главного зачинщика, Серпов, это похвально, — заявляет она, останавливаясь у стола. — Но паркет в соседнем доме, да-да, в том, в котором ты разместил человек пятьдесят беженцев, теперь требует полной циклевки. Они, если ты не знал, ходят в уличной обуви прямо по дубовому массиву XVIII века.

— Елена, — подает голос Лена с дивана. На ней теплый свитер, щеки сияют здоровым румянцем. — Паркет переживет. Главное — подмена рухнула, и люди больше не в капсулах.

В этот момент со стороны лестницы второго этажа доносится тяжелый, ритмичный гул. Пол под ногами слегка вибрирует.

В дверях библиотеки появляется Краг. Головой едва не сшибает дверной косяк, желтые глаза горят диким огнем. Он издает короткий горловой звук, и делает резкий жест вверх.

— Чего ему? — Гром вскидывает брови. — Опять где-нибудь в подвале камень просел?

— Нет, — отзывается Ирина, поднимая голову от книги. Ее глаза широко распахнуты. — Он зовет Артёма. Там… Что-то открылось.

Я мгновенно подрываюсь с подоконника. Гром и Павел устремляются за мной.

Мы взлетаем по парадной лестнице на второй этаж и ломимся в бывшую спальню Мещерской. Мебель здесь всё так же сдвинута к стенам, элитный ковер свернут в рулон. В центре комнаты стоят трое Крагов. Их каменные руки вытянуты вперед, а из пальцев в воздух бьют тугие струи серой энергии.

И, батюшки, прямо посередине спальни висит разлом.

Фиолетово-серое марево с тихим шипением вращается по часовой стрелке. То есть я их оставил как охрану для нашего штаба, а они тут вон чем развлекаются.

Подхожу ближе, вглядываюсь сквозь мутную пленку эфира.

На той стороне проглядывает пейзаж пера художника-сюрреалиста: кусок какой-то московской высотки вклинился под углом сорок пять градусов в изрезанную трещинами панельную пятиэтажку. Куски асфальта вздыбились застывшими волнами, а над всем этим висит странный, рассеянный свет, исходящий отовсюду и ниоткуда одновременно.

Серая зона? Та самая, куда Павел во время панического прорыва когда-то забросил часть нашей команды? То самое место, откуда нам уже удалось вытащить Катю и Павла, и где остались Анна, Марк, Наталья, Шестаков и Игорь? Пока мы воевали с Орловым, иномирцы продолжали долбить реальность в этой комнате? И, по ходу, они продолбили.

— Проход стабилен, но ненадолго, — шепчет Павел, глядя на дрожащие края разлома. — Краги удерживают физический шов, но сам канал гуляет.

— Заходим втроем, — отсекаю я. — Я, Гром и ты.

Гром молча передергивает затвор автомата, подтягивает разгрузку, и мы один за другим шагаем в фиолетовую муть.

Да уж, перемещаемся далеко не бизнес классом. В висках колет, перепад давления такой, что сейчас вырвет на хрен. Воздух мгновенно меняется: становится ледяным, сырым, с тяжелым запахом сырого цемента и гари.

Мы стоим на куске тротуара, который висит над провалившейся в никуда проезжей частью.

Я оглядываюсь. Да уж, вид Серой Зоны способен к чертям выбить весь вестибулярный аппарат. Слева возвышается полуразрушенный фасад современной стеклянной высотки, но вместо офисов внутри видна старинная кирпичная кладка. Справа — обрывок трамвайных путей, уходящий ровно вверх, в серое, беспросветное небо. Солнца нет, но все предметы отбрасывают тени, причем двойные.

— Ну и звиздец, — сипит Гром, приседая и трогая мыском крошащийся край тротуара. — Такое ощущение, что кто-то взял Москву из разных веков, засунул в мясорубку и выплюнул сюда кусками.

— Не отставать, — говорю я, хотя сам пока понятия не имею, куда тут вообще идти.

Мы спускаемся по застывшей волне асфальта вниз, к развалинам. Через пятьсот метров из-за угла рухнувшего кирпичного гаража вываливается пара местных существ — безглазые, шестиногие твари, подобные тем, из Эфириума, с которыми воюем уже хрен знамо сколько. Их шкуры похожи на заскорузлую серую кожу, а движения дерганые, неровные.

Гром мгновенно вскидывает ствол, но я бью его по стволу вниз.

— Не стреляй, — шепчу я.

Всматриваюсь «Чтением связей» в их эфирные нити. От существ не тянется ни единой красной нити агрессии. У них также нет нитей, связывающих их с каким-либо хозяином, и нет нитей, содержащих команду «напасть». Они абсолютно дикие, никем не управляемые и просто бредут, как слепые коровы на выгуле.

Мы аккуратно огибаем их по дуге в десять метров. Твари даже не поворачивают головы в нашу сторону, продолжая скрести когтями по бетонным обломкам.

— Смирные, пока не тронешь, — бурчит Гром, не спуская пальца с крючка. — Прямо как наши депутаты на заседании.

Двигаемся дальше через руины. Спустя расстояние длиной примерно в два квартала, выходим к широкой площади. На вид — обычный ровный пустырь, присыпанный серой пылью. Но стоит мне сделать шаг, как асфальт под ногами вспыхивает тревожным желтым мерцанием.

— Стоп, — торможу я группу.

Беру с земли обломок кирпича и швыряю подальше вперёд. Камень падает на серое покрытие, и сухая пыль мгновенно превращается в жидкую, чавкающую жижу. Кирпич тонет за пару секунд с противным засасывающим звуком.

Зыбучий песок из перемолотой реальностью строительной крошки. Ширина этой истории — метров двадцать. По краям — отвесные обрывы.

— Наш обратный портал долго не простоит, — напоминая, хмурится Павел. — Я переброшу нас.

— Справишься? — спрашиваю я, видя, как у него дрожат пальцы.

— Прокол короткий, сделаю, — он делает шаг к самому краю опасной зоны, вскидывает руки и начинает скручивать пространство.

Перед нами раскрывается овальное кольцо портала, за которым виден противоположный твердый край площади.

Гром прыгает первым, за ним я. Но едва сам Павел заносит ногу для прыжка, под его ботинком подламывается кусок асфальта. Он теряет равновесие, кричит и соскальзывает прямо в чавкающую серую зыбь.

Жижа моментально затягивает его по колено. Он дёргается, вырывается, но жижа держит цепко.

— Павел! — орет Гром, падая на живот у самого края и вытягивая руки. Да чего толку, явно же не дотянется.