Укротитель Драконов V (СИ), стр. 29

Я уже чувствовал, как ответ поднимается к горлу. Одно короткое слово. Самое простое из возможных.

Да.

Да, я Аррен.

Да, за меня стоит бороться.

Да, ты не бросил брата во второй раз.

Я был готов сказать это прямо сейчас. Нарушить обет окончательно, не перед Пряхой и не ради Сухаря, а ради человека, который много лет носил в себе вину и всё-таки не отдал меня Ветряным.

Потом понял.

Это ведь была ложь.

Ложь была бы удобной. Одно слово вернуло бы Ясеню брата, дало Громовому Очагу ещё одного защитника на Совете и хотя бы ненадолго закрыло трещину, в которую Вейр совал пальцы. Наверное, именно такую ложь люди потом называли спасительной и прощали себе легче прочих. Да и сам себе сказал буквально недавно о том, что совру. Но я совру человеку, которому нужна правда, не для совета, а просто потому, что он хочет уведить брата. Хочет знать что он здесь. А еще… Если правда вскроется, это станет ударом для него, а последствия могут быть катастрофическими.

А еще Кремень потребовала от меня не лгать в главном — ни голосом, ни рукой, ни телом. Я согласился. Тогда казалось, что речь шла о Совете и о вопросах старой шаманки. Теперь её условие настигло меня здесь, возле общего загона, где никаких свидетелей почти не было и никто не заставлял держать обещание.

Я не мог кивнуть не потому, что боялся старухи. Просто Ясень стоял слишком близко и смотрел слишком открыто. Пряха хотела получить от меня ответ как плату. Совет будет вытаскивать ответ как признание. А он просил его потому, что десять лет пытался понять, в какой момент потерял брата и можно ли ещё что-нибудь исправить.

Отдать ему ложь сейчас было бы хуже, чем снова промолчать. Но я могу сделать то, что просила шаманка: не лгать в главном.

Я медленно убрал руку с его плеча. Надежда в глазах Ясеня сразу дрогнула и лицо стало ещё тяжелее, будто тот самый плохой ответ всё-таки прозвучал.

— Понятно, — произнёс он.

Я схватил его за предплечье прежде, чем он успел отвернуться. Ясень дёрнулся и посмотрел вниз, на мою руку. От резкого движения рукав сполз к локтю, и я похолодел раньше, чем сообразил почему. Серая жила шла от запястья вверх и в сумерках казалась темнее, чем при дневном свете.

Отдёрнуть руку значило показать, что мне есть что прятать. Поэтому я держал крепче. Не силой, просто не давая закончить разговор там, где он сам уже поставил точку.

Ясень поднял глаза. Смотрел он мне в лицо.

Свободной рукой я коснулся груди. Под пальцами лежал материнский платок, под ним — кожа, серые жилы и сердце, в котором давно уже трудно было провести чёткую границу между моим и чужим. Затем указал на Ясеня и снова на себя.

Он нахмурился.

Я повторил. Ты. Здесь.

После этого покачал головой, коснулся его плеча и провёл большим пальцем поперёк горла, словно отсекая сказанное о ненависти. Надеялся что он поймет меня. Жест вышел грубым, но кажется понятным. Не ненавижу. Не презираю.

Ясень застыл. Губы шевельнулись, однако сразу ничего не сказал. Тогда я положил ладонь ему на грудь, туда, где под мехом и кожей билось сердце. Потом снова коснулся собственной.

Брат. То, что я чувствовал сейчас, стоя рядом с ним. Связь могла остаться даже там, где прежнего человека уже не было. Драконы доказывали мне это каждый день.

— Ты говоришь, что не ненавидишь меня? — тихо спросил Ясень.

Я кивнул.

Он шумно вдохнул через нос. Взгляд опустился к моей руке на его груди, потом вернулся к лицу.

— И что я тебе всё ещё брат?

На этот раз ответить оказалось труднее. Кремень требовала честности в главном, а я сам пока не знал, кому именно Ясень приходился братом. Мне — никем. Аррену — самым близким человеком после матери и деда. Мне нынешнему… человеком, чья боль отзывалась внутри так, словно я прожил с ней все эти годы.

Я не стал кивать. Вместо этого снова коснулся его груди, затем своей и оставил ладонь там. Ясень долго смотрел на жест.

— Не можешь сказать проще? — произнёс он.

Я покачал головой.

— Или не хочешь?

На это я тоже не ответил. Не потому, что уходил от вопроса. Правильного жеста просто не существовало.

Ясень высвободил руку, но не отошёл. Сбруя выскользнула у него из пальцев и мягко упала в снег. Он посмотрел вниз, будто удивился, что всё это время держал её, затем наклонился и поднял. Стряхнул снег с ремней медленными движениями.

— Ты всегда так теперь делаешь? — спросил он. — Отвечаешь ровно столько, сколько сам решил?

Я чуть пожал плечами.

— Раньше всё было наоборот. Из тебя слова выскакивали быстрее мысли. Потом ты ходил и придумывал, как объяснить, что имел в виду совсем другое.

В уголке его рта дёрнулось что-то похожее на улыбку. Не удержалось, но лицо хотя бы немного отпустило.

— Помнишь, как назвал Вейра старой виверной?

Память отозвалась сразу. Длинный Зал, летний ветер из открытой двери и высокий мужчина с седой косой, сидящий напротив деда. Маленький Аррен прятался под столом вместе с Ясенем. Вейр говорил долго, мерно, каждый раз возвращаясь к одному и тому же вопросу. Аррен высунул голову и во всеуслышание спросил, почему старая виверна опять кружит над падалью, если уже поняла, что мяса не дадут.

Ясень тогда зажал себе рот обеими руками, но всё равно заржал. Их обоих отправили таскать воду к верхним загонам. Вейр не рассердился. Только на прощание сказал деду, что у громовой крови язык созревает раньше головы.

Я невольно улыбнулся.

Ясень увидел.

— Помнишь, — сказал он.

Я кивнул.

— А как мы потом ведро уронили?

Обрывок пришёл сразу, только неполный. Ступени, деревянная дужка, вода, тёмные пятна на чужих сапогах. Я кивнул и показал два пальца: уронили вдвоём.

Ясень не улыбнулся.

— Одно, — сказал он. — И держал его я. Ты только руку подставил.

Лицо у него снова закрылось. Я понял, что промахнулся, и заодно понял, зачем вообще были эти вопросы. Он спрашивал о том, что помнил сам до мелочи, и слушал, сойдётся ли.

Я посмотрел на собственную ладонь.

Память отозвалась болью. Дужка вырвалась и содрала кожу поперёк, у основания пальцев, и потом эту руку два дня щипало в воде. Я повернул ладонь к нему и провёл по старому следу.

Ясень наклонился ближе. Взял мою руку и подставил под остатки света. Я успел испугаться за рукав, однако смотрел он только на ладонь. Шрам был еле виден, тонкая белая полоска, которую в темноте пришлось искать пальцем.

— Про это я забыл, — сказал он тихо.

Руку он отпустил не сразу.

— Он тогда велел нам принести второе и вымыть ему сапоги, — продолжил Ясень. — А ты сказал, что дождь бесплатно вымоет.

Улыбка у него стала заметнее, хотя глаза всё ещё оставались влажными.

— За это дед добавил ещё десять вёдер.

Я поднял обе ладони, показывая, что мера была явно чрезмерной.

Ясень коротко выдохнул. Почти рассмеялся, но звук сразу оборвался. Он смотрел на меня уже иначе, словно впервые за всё время нашёл знакомую вещь и теперь боялся прикоснуться, чтобы не исчезла.

— Вейр говорил, память можно вытащить из человека, — сказал он. — Мгла умеет. Шаманы тоже, если долго щупают. Можно знать чужое и всё равно не быть им.

Разумеется. Стоило появиться надежде, как рядом сразу нашлось разумное объяснение, почему ей нельзя доверять. Я и сам подумал бы так же.

Я опустил руки.

— Про ладонь ты сам вспомнил, — добавил Ясень. — Я не подсказывал. Я и не помнил. Такое, наверное, из человека не вытащишь. Оно не в голове лежит.

Я кивнул, хотя доказательством это тоже не являлось. Память Аррена жила во мне не как записи в книге. Она отзывалась запахами, болью, движением руки. Иногда тело вспоминало раньше меня. Для человека снаружи разница наверняка была незаметна.

За решёткой потерянный грозовой поднялся. Медленно, будто суставы успели затечь за время ожидания. Он подошёл к двери, втянул воздух и повернул голову к дальней дороге. Оттуда доносились голоса возвращавшихся работников. Несколько человек прошли между загонами, но нужных шагов среди них для дракона не оказалось.