Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ), стр. 51

Сбитый летчик, причем, сбитый во всех смыслах. Не то, что Алиса собиралась дать Анастасу хотя бы небольшой шанс, но все же она относилась к его чувству с толикой уважения — надо же, какой монструозный гигант в нее втрескался! Но сейчас и это уважение пропало: она презирала Швабрина за его поражение.

Денис выглядел вполне здоровым, хотя на скуле у него и виднелся небольшой синяк. Алисе не было сильно жалко Матвеева, — подумаешь, подрались парни! — но она все-таки сделала жалостливый вид.

— Привет, Денис! — нерешительно поздоровалась Алиса, подошла и села на край кровати.

Денис смотрел на нее изумленными глазами.

«Ожидал увидеть кого-то еще? — сверкнула в голове Селезневой ревнивая мысль. — Олю Синявину? Или Анну Андреевну?».

— Ну, как ты?

Матвеев пожал плечами:

— Да вроде неплохо. Голова вот только…

Алиса не дослушала — по внешнему виду Дениса она уже поняла, что ничего страшного с ним не случилось. Как говорила мама Селезневой в подобных случаях: «Не смертельно».

Орлятская «Сидни Суини» пришла поговорить совсем о другом.

— Денис, — перебила Алиса. — Послушай, я все знаю! Знаю, что ты дрался с Швабриным и с его… — она никак не могла подобрать слово и запнулась. Матвеев молча смотрел на нее. — наемниками из-за меня. Дрался, как настоящий рыцарь!

По лицу Дениса скользнуло удивление, но Алиса не обратила на это внимание и, чувствуя внутри загадочную дрожь, задала главный вопрос:

— Правда, что ты дрался за меня?

Он замялся, и сердце Селезневой глухо ухнуло.

— Ну, в общем, да…

После этих слов Дениса по рукам и ногам Алисы пробежали мурашки. Сама не понимая, что творит, она порывисто передвинулась с краешка кровати — прямо к Матвееву.

Все произошло как-то само собой. Алиса будто покинула свое тело и со стороны наблюдала за тем, как ее губы сливаются в поцелуе с губами Дениса.

Ее первый поцелуй! Скажи кому — не поверят. Селезнева, эта вечная первая красавица — класса, школы, «Орленка», да где бы она ни была — никогда раньше не целовалась!

Но вот что-то грохнуло в коридоре — наверное, медсестра уронила швабру. Алиса встрепенулась и пулей бежит к выходу из палаты.

— Пока, Денис, — шепчет Алиса и, не глядя, устремляется прочь из комнаты. На пороге она сталкивается с Анной Андреевной.

— Селезнева? — вожатая удивленно вскидывает брови. — Что ты здесь делаешь? И почему закрылась?

— Я проведать пришла, Анна Андреевна.

Алиса напоследок бросает на меня взгляд и исчезает за дверью. Пару секунд слышно, как подошвы ее сандалий стучат по деревянному полу больницы. Затем становится тихо.

Анна Андреевна пожимает плечами, прикрывает дверь и входит в палату. На ней белая блузка, темно-синяя юбка и синий «орлятский» галстук — «парадная» форма вожатой. Волосы собраны в пучок, лицо слегка бледное и как будто осунувшееся — будто она не спала всю ночь.

— Здравствуй, Денис, — говорит она официальным тоном.

— Здравствуйте, Анна Андреевна, — отвечаю я.

Анна Андреевна садится на краешек моей койки — именно туда, где совсем недавно сидела Алиса. Смотрит на меня, затем искоса — на Швабрина. Анастас прикрыл глаза: может, притворился спящим, а может, потерял сознание от увиденных «ужасов».

— Ну, как ты, Денис?

В голосе Анны Андреевны, все еще вполне официальном, вожатском, вдруг проскальзывает теплая, почти нежная, нотка.

— Да все в порядке, Анна Андреевна, — отвечаю я. — Я чувствую себя вполне здоровым.

— Это хорошо, — на лице вожатой появляется легкая улыбка. — Кстати, врач Ангелина Павловна сказала, что анализы у тебя прекрасные, сотрясение было несильное, так что тебя выписывают.

Мне бы впору радоваться, но я смотрю на побитого Швабрина, и говорю:

— Анна Андреевна, вы извините меня за то… — я мучительно подбираю слова, а она, наклонив свою изумительно красивую голову, смотрит на меня все с той же легкой улыбкой. — за то, что подвел вас. Я, правда, не хотел с ними драться…

— Денис! — она наклоняется вперед, берет меня за руку. Ее ладонь теплая и слегка влажная — значит, Анна Андреевна тоже сильно волнуется. — Денис, если бы не ты, я бы тут не сидела. Ты же мне жизнь спас, забыл?

Я киваю, бросаю взгляд на Анастаса.

— А Швабрин? А другие ребята? С ними как? Их когда выпишут?

— Этого, — Анна Андреевна неприязненно кивает на Швабрина. — через три дня. Баграмяна и Змеяна — через четыре.

Теперь мне, и правда, становится легче. Если про Анастаса я знал благодаря медсестре, то судьба армянских парнишек не давала покоя — все-таки одному я основательно врезал по кумполу, а второму, и того хуже — по яйцам. Искренне рад, что с ними все будет хорошо.

Но Анна Андреевна почему-то мрачнеет и говорит:

— Мне, Денис, поручено отвести тебя к Юрию Васильевичу.

Внутри меня все холодеет. Да, Юрий Васильевич Бураков, директор лагеря, во время встречи с Михалковым показался мне приветливым и добродушным человеком, но, очевидно, что по головке за драку меня не погладят.

— Не бойся, — подбадривает Анна Андреевна, хотя в ее голосе нет особой уверенности. — Все будет хорошо.

— А когда мы пойдем к директору? — спрашиваю я, по-мальчишески шмыгая носом.

— Прямо сейчас, — отвечает вожатая. — Давай, одевайся.

Легко сказать, Анна Андреевна. Я-то прекрасно помню, что кроме трусов на мне ничего нет.

Вожатая, заметив мое замешательство, выходит из палаты и возвращается с одеждой, в которой я был во время нападения Швабрина и Ко. Футболка и штаны выстираны и выглажены. Кроме того, Анна Андреевна добыла где-то мягкие больничные тапочки.

— Держи. Я подожду за дверью.

Вожатая выходит. Я откидываю одеяло, начинаю одеваться. Швабрин лежит с закрытыми глазами, но я-то знаю, что он не спит.

— Анастас, ты все видел, — постаравшись придать голосу уверенности, говорю я. — Алиса выбрала меня. Еще раз подлезешь — не так изукрашу.

Он отворачивается к стене.

Я надеваю тапочки и направляюсь к двери.

— Поправляйся, Анастас, — не удерживаюсь я напоследок. Позади меня раздается нечто похожее на слабое коровье мычание.

Бравада, кстати сказать, совершенно излишня. Что меня ждет после встречи с директором? Изгнание из лагеря? Пожалуй, это был бы наилучший для меня вариант — отправиться поскорее в Москву, завершив маленькую пионерскую эпопею.

Или меня исключат из пионерской организации? А вдруг, и вовсе, в кабинете Буракова меня ждет следователь по делам несовершеннолетних?

Представляю себя в детской колонии, полной таких вот Анастасов Швабриных и, честно говоря, становится не по себе. Мне повезло, как никому, — я стал попаданцем, но вот проводить свою попаданческую жизнь в компании юных отморозков совсем не хочется.

Я плетусь рядом с Анной Андреевной, полный совсем нерадостных мыслей.

— Ну, Дениска, не вешай нос, — жизнерадостно говорит она, легонько пихая меня локтем в бок.

На этот раз ее голос звучит увереннее, и я малость приободряюсь.

Время, похоже, послеобеденное. На дорожках и в аллеях лагеря — ни одного пионера. «Тихий час», конечно, ребята рассредоточились по комнатам. Как бы и я хотел сейчас быть в своей комнате, слушать треп Кольки Ларионова, смотреть, как Леня Рыльцов и Женька Войлоков борются на руках!

Между тем, мы подходим к административному зданию. Там, в глубине, находится кабинет директора Буракова — святая святых «Орленка». Бывал ли в ней кто-нибудь из орлят?

Анна Андреевна останавливается у ступенек. Она тоже заметно волнуется.

«А ведь ее тоже запросто могут выгнать из комсомола», — запоздало понимаю я.

— Ну, пошли, Дениска, — говорит вожатая и начинает подниматься по ступенькам. Я следую за ней.

Глава 27

Внутри административного здания «Орленка» пахнет мастикой и казенными бумагами. В коридоре на окрашенных бежевой краской стенах — многочисленные фотографии. На них — пионеры, вожатые. Разные годы, разные смены. Но одно неизменно — веселье и радость на лицах ребят.