Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ), стр. 35

Более-менее придя в себя, я решаю оглядеться. С хребта открывается вид на море, на серебристый купол амфитеатра «Орленка», на тонущие в яркой зелени белоснежные здания лагеря. Красота невероятная.

Минут через двадцать пионеры уже так отдохнули, что несколько ребят из четырнадцатого отряда затеяли на поляне игру в чехарду. Владилен Львович это сразу же замечает:

— Привал окончен! Труба зовет!

Надеваем на плечи порядком осточертевшие «Колобки» — и в путь.

Дальше тропа петляет среди можжевельника. Воздух здесь особенный — смолистый, терпкий, бодрящий. Замечаю среди кустов тёмную хвою тисса ягодного — реликтового дерева, ровесника динозавров — мне о нем в свое время бабушка рассказывала. В голову лезут мысли о вечности, о связи времен.

Спускаемся с безымянного хребта, затем еще около трех километров пешего хода по узкой горной тропе — и вот она, гора Пляхо! Высота шестьсот восемнадцать метров — не Эверест, конечно, но для нас, изнуренных многочасовым переходом на южном солнце, подъем на Пляхо представляется покорением этой самой Джомолунгмы. Владилен Львович прекрасно это понимает и у самого подножия горы объявляет привал.

Снимаю рюкзак и присаживаюсь на траву. Особой усталости я не чувствую, но жажда мучит нестерпимо.

— Не больше трех глотков, — привычно предупреждает Владилен Львович.

Отпиваю немного воды, съедаю половинку бутерброда, затем еще — два глоточка живительной влаги.

Пионеры расположились у подножия Пляхо полукругом. Разговорчики и шутки давно смолкли — видно, что ребята держатся на морально-волевых. Гоша Караскин уже не хорохорится, не требует похода на гору Индюк: тяжело дышит и с мрачным усердием вытирает залитые потом очки. Лишь вожатые, кажется, не сильно устали: собрались в кружок и живо обсуждают погоду. По прогнозу день будет ясным, а ночь — теплая и без осадков. Людмила Егоровна, ссылаясь на народные приметы, предрекает ночью грозу, но другие вожатые с ней не соглашаются.

Но вот перекур закончен, и орлята начинают восхождение. Уклон горы Пляхо плавный, но все же это — гора и самый тяжелый участок пути за сегодняшний день. Хорошо хоть небольшой участок — шестьсот восемьдесят метров.

Я оказываюсь сразу за Анной Андреевной, но тело мое настолько изнурено, что у меня даже нет сил смотреть на колышущиеся прямо перед глазами идеальной формы ягодицы, скованные тканью спортивных штанов.

Позади пыхтит как паровоз бедная Говорова. Но, стоит отдать ей должное, за весь поход ни разу не пожаловалась. Идет, сжав зубы.

«Наши бы детишки, — думаю я, подразумевая детей двадцать первого века, — давно бы подняли тарарам: мы устали, ножки болят, ручки болят. Вот что такое советское воспитание: учили детей быть сильными и любить Родину».

Вершина горы Пляхо представляет собой довольно широкую смотровую площадку, покрытую редким лесочком.

Пионеры ахают от восторга, и, следует признать, вид отсюда открывается великолепный: море до горизонта, уходящие вдаль Кавказские горы, внизу — наш «Орленок» как на ладони. Купол амфитеатра так и блистает на солнце.

— Говорят, название горы с адыгейского означает «смотреть с вершины», — говорит Анна Андреевна, переводя дыхание. — Наблюдательная гора.

Я думаю, что это очень точно: побережье видно как на ладони и, задумай некий коварный враг высадиться в бухте, мы об этом заранее узнаем.

Гора Пляхо покорена. Владилен Львович сообщает, что теперь нам предстоит спуск к самому высокому из Тенгинских водопадов. С другой стороны горы тропа довольно резко уходит вниз, в густой лес. Здесь сумрачно, пахнет прелой листвой и сыростью. Ноги скользят по влажной земле, и иногда, чтобы не упасть, приходится хвататься за ветки деревьев.

Идем довольно долго — по ощущениям, не меньше, чем прошли до горы. Но вот впереди раздается крик девчонки из четырнадцатого отряда:

— Водопад!

Все тут же ускоряют шаг. Оля Синявина и Алиса Селезнева, в кои-то веки за время похода оказавшиеся рядом со мной, пускаются бегом, несмотря на рюкзаки за плечами, корни под ногами и ветки на уровне глаз.

Я выхожу из леса на ровное каменистое плато, над которым каменным великаном нависает могучая скала, с которой срываются вниз три водные струи — две широкие, полноводные, и одна, расположенная прямо посредине, — маленькая, узкая. Словно мама и папа вывели на прогулку сына или дочку.

— Тенгинские водопады расположены на безымянном притоке реки Шапсуго, — голосом профессионального гида сообщает Анна Андреевна. — Высота водопада, рядом с которым мы в настоящее время находимся — пятнадцать метров. Выше по течению есть еще один, высотой в восемь метров.

— Анна Андреевна, — Оля Синявина по школьному поднимает руку. — А почему приток реки — безымянный? Давайте дадим ему название!

— Давайте, — смеется вожатая.

Пионеры наперебой начинают предлагать названия — «Горная», «Пионерская», «Водопадная».

— Орленок, — подает голос Алиса. — Давайте назовем речку Орленок!

— А что, отличная идея! — громко поддерживаю я, и замечаю, как у Селезневой от удовольствия заалели уши.

— Орленок — прекрасный топоним, — соглашается Владилен Львович. — Как думаете, пионеры?

Раздается громогласное: «Да!», и безымянная речка получает название, правда, не на географических картах, а среди двух отрядов пионерлагеря.

Вожатые разрешают нам умыться в студеной воде, но пить из зеленоватой чаши водопада строго-настрого запрещено.

— А теперь — в путь! — приказывает Владилен Львович. — Остался последний марш-бросок!

От водопада мы идем по лесной тропинке, и примерно через полчаса выходим к большой круглой поляне, на которой расположено девять туристических палаток.

— Палаточный приют «Звездный», — сообщает Анна Андреевна. — Наш дом на ближайшие сутки.

— Стоп-машина! — командует Владилен Львович. — Все добрались, никто не потерялся по дороге?

— Все, — пыхтя, отзывается Зоя Говорова, последняя выползающая на поляну.

— Прекрасно, — Владилен Львович снимает рюкзак, мы с удовольствием следуем его примеру. — А теперь, дорогие путешественники, позвольте напомнить вам правила поведения в палаточном приюте. Огонь без участия вожатых — не разводить! Это раз. Дальше чем на пятьсот метров от палаток не отдаляться — это два! При возникновении любых форс-мажорных, либо похожих на таковые, ситуаций, немедленно сообщать вожатым! Это три. Остальное все разрешено. Шучу. В общем, ведите себя прилично, ребята, ведь вы — пионеры и орлята! А теперь — распределение по палаткам, краткий отдых, и начинаем готовить обед!

— Ура!!! — два десятка юных глоток оглашают окружающий лес радостным криком.

— Начнем с заселения, — прерывает вопль Анна Андреевна. — Как видите, палаток у нас ровно девять. Две палатки — двухместные, это для вожатых. В трех четырехместных будут жить по четыре мальчишки, в четырех трехместных — по три девчонки.

К некоторому моему огорчению, меня заселяют в палатку не с Колькой и другими ребятами из десятого отряда, а с Борисом, Леонидом и еще одним пионером из четырнадцатого — черноволосым плюгавеньким мальчишкой, с которым мне еще ни разу пересекаться толком не доводилось.

— Жора, — представляется он, протягивая мне руку. — Серебряник.

— Денис Матвеев, — отвечаю, пожимая его костистую, как у старика, ладонь.

Серебряник, стоит признаться, мне совсем не нравится, и не в последнюю очередь, потому, что в лагере я несколько раз видел его в компании Анастаса и Погосяна.

Палатка нам достается крайняя, почти у самой кромки леса. Борис, Леонид и Жора, наклонившись, входят в наше лесное жилье, я — за ними. Внутри пахнет брезентом и землей. Тесновато, но четырем подросткам вполне можно расположиться так, чтобы пятка одного не упиралась в лоб другого.

— Отлично, — говорит Борис, швыряя в угол рюкзак. — Чур я здесь!

Борис и Леонид располагаются в глубине палатки, мне и Жорке достаются места на входе. Отвязываю от рюкзака подстилку-пенку, укладываю на землю. Сверху стелю байковое одеяло. Вот теперь, наконец, можно и прилечь.