Противостояние (СИ), стр. 41

За ночь таких манипуляций набрались десятки. Получилась отличная тренировка. На обряде преображения меня страховали льюнари, ману я отдавал по капле и все равно несколько раз едва не сорвался.

Этой ночью я работал один. И под утро дозировал выброс маны уже намного тоньше, чем в начале. А главное, я наконец толком прочувствовал, где проходит граница. Та самая, за которой источник рвется отдать больше, чем выдержит тело. Всю ночь я подходил к ней вплотную и останавливался. Раз за разом, ложе за ложем. Такое в спокойной медитации не отработаешь. Тут нужна была именно работа под умеренной нагрузкой.

Результат говорит сам за себя. Кокон держит, трещины не разошлись, свежих нет. Лишь тело затекло от долгого сидения и легкая усталость. Но вместе с тем голова ясная, и о запасе маны беспокоиться не нужно. Ее в источнике вон сколько. Раньше я ее собирал по капле, теперь, наоборот, стараюсь чтобы этот безудержный поток не вырвался наружу и не уничтожил всех вокруг.

От размышлений отвлек шум, донесшийся из коридора. Приглушенные голоса, торопливые шаги. Я перешел на истинное зрение. За стеной обнаружилось скопление знакомых аур.

Я поднялся, стараясь не потревожить спящего барона, и открыл дверь.

В коридоре стояли виконт де Англанд и другие молодые дворяне. Все взъерошенные, взгляды горят, дышат так, словно пробежали несколько миль.

— Что произошло? — тихо спросил я, выходя в коридор и прикрывая за собой дверь.

— Ваше сиятельство, — заговорил виконт. В его расширенных глазах я увидел надежду и мольбу. — Там у стен… Мой отец…

— Мессир, — голос графа де Англанда с нашей последней встречи, состоявшейся после моего поединка с его сыном, почти не изменился. Тот же спокойный баритон. Только звучал он теперь глуше.

— Мессир, — ответил я коротким кивком. Раскланиваться с предателем даже не подумал. Во-первых, этот человек мне не нравится, а во-вторых, со стен шато Гардьен на нашу встречу сейчас смотрят сотни пар глаз.

Мы остановили коней в десятке шагов друг от друга. За минувшие годы отец виконта сильно сдал. Почти полностью поседел, скулы заострились, и только глаза остались прежними. Темно-серые, внимательные. Те самые глаза, которые он передал сыну.

Красно-белый плащ, красно-белый вымпел в руке оруженосца за его спиной. Цвета рода Англандов. Впервые я увидел их в ложе абвильского ристалища. Кажется, целую жизнь назад.

Поодаль, охватив место нашей встречи широким полукругом, держались аталийские дворяне. Десятка полтора. Начищенные доспехи, дорогие плащи, любопытство в глазах. Формально — почетное сопровождение парламентера. По факту — конвой и уши.

Я неспешно скользнул взглядом по лицам. Кларонцев среди них не было. Ольгерд решил не обострять и не тыкать Адриану в лицо своим недоверием. Но и без присмотра такое дело он явно не оставит. Значит, кто-то из этих напыщенных господ докладывает не только своему королю. Руку даю на отсечение, таких докладчиков здесь несколько. И не факт, что они в курсе о своих «коллегах».

За моим правым плечом привычно держался Лео. Позади него — четверо вервольфов. Больше я с собой брать не стал.

Виконта и остальных парней я оставил в замке. Приказ был короткий: из крепости ни шагу, на стены не подниматься. Судя по лицу виконта, дался ему этот приказ тяжело. Но спорить никто из них не рискнул. Хотя подозреваю — наверняка засели все у смотрового окна одной из башен.

— Я приехал говорить о наших детях, — граф смотрел мне прямо в глаза. Каждое слово он словно выплевывал. — Ты принудил их выступить под знаменами Карла, этого мерзавца и клятвопреступника.

Хм… Вот оно что… Впрочем, я даже не сомневался, что между Англандом и Карлом произошло что-то, что не вошло в так называемые публичные причины, объясняющие предательство Англанда и его друзей. Но мне, если честно, плевать на их личные конфликты.

— Забавно о нарушении клятв слышать именно от тебя, — ровно ответил я, тоже переходя на «ты». — А что касается принуждения… Твой сын — взрослый мужчина, храбро сражавшийся за своего короля. И в отличие от своего отца-перебежчика, свою честь не продал врагу. Жаль, что ему теперь всю жизнь расплачиваться за твои грехи. Мне ли не знать. Я — сын казненного изменника. Моих единокровных братьев обезглавили за ошибку нашего отца. Они заплатили по его счетам своими головами. Я плачу по ним до сих пор. Так уж устроен этот мир. Долги предателей всегда переходят их сыновьям. Подумай на досуге, какое наследство ты и твои друзья оставили своим потомкам.

По полукругу аталийцев прокатились смешки. Еще бы. Бастард казненного изменника прилюдно читает мораль живому предателю. Уже к вечеру эту сцену будут пересказывать у каждого костра.

Граф выдержал этот выпад с достоинством. Только желваки дрогнули на скулах.

— Назови цену, — глухо произнес он. — За моего сына и за каждого из них. Сколько скажешь, столько и будет.

Что ж, я примерно представлял, что разговор будет о выкупе. А еще я помнил о милости к родичам, о которой просили меня их сыновья еще в первые дни после казематов.

Отчасти я этих людей даже понимал. Они предали не за титулы и не за золото. Они предали ради детей, которых считали мертвыми. Корона не дала им поддержки, столичные чиновники месяцами вытягивали из них серебро за каждое разрешение на выезд для переговоров о выкупе. А когда стало ясно, что выкупать больше некого, на Западе их уже объявили изменниками. Возвращаться этим людям было некуда.

Понимал, но не принимал. Предатель остается предателем, какой бы красивой ни была причина. Я хорошо помнил, чем обернулась хитрость этого человека в первую бергонскую кампанию. Вестонские легионы, попавшие в ловушку. Тысячи погибших. Такие счета просто так не закрываются.

Но также я не забыл и про две сотни тяжелой конницы, которые граф де Англанд привел под аталийские знамена. Капля в море на фоне армий, стянутых сейчас к Шато Гардьен. Но иногда одна такая капля, упавшая в нужный момент и в нужном месте, способна изменить исход целого сражения.

— Цену… — я задумчиво покачал головой.

Помнится, нам с графом уже однажды приходилось заключать сделку. У стен абвильского ристалища…

Я запустил два пальца в поясной кошель и поднял раскрытую ладонь. На ней лежал золотой перстень с крупным темно-алым рубином. Тот самый, который граф де Англанд когда-то снял со среднего пальца своей руки, выкупая доспех побежденного сына.

Граф замер. Взгляд его прикипел к камню.

— Твой сын не пожелал спускаться к тебе! — громко произнес я. Так, чтобы слышал каждый в аталийском полукруге. — Но просил вернуть тебе вот это. И передать на словах, что вместе с этим перстнем, который он хранил даже находясь в плену, он отдает тебе то последнее, что связывало вас. Отныне он глава рода Англанд, в котором нет места предателям и клятвопреступникам.

Аталийцы вытягивали шеи, стараясь не упустить ни слова. Кое-кто уже наверняка складывал в голове донесение.

Я подбросил перстень. Граф ловко поймал его. Разжал кулак, посмотрел на рубин. Лицо его не дрогнуло. Ни один мускул.

— И про выкуп больше не упоминай, — произнес я. — Я своими друзьями не торгую.

Я развернул коня и услышал вдогонку хриплый выкрик графа:

— Ты не понимаешь, с какими силами вступил в противостояние, глупец! Скоро стены твоего замка падут, и все вы погибнете!

Отвечать я не стал. Хм… А граф, похоже, знает больше, чем сам Адриан.

Копыта наших лошадей простучали по доскам подъемного моста, и ворота с тяжелым скрипом сомкнулись за моей спиной. Понял ли граф де Англанд то, что я хотел ему сказать? Не знаю. Его лицо не сказало мне ничего, как и энергосистема. Но если этот человек хотя бы вполовину так умен, каким я его запомнил, выводы он сделает. А узнаю я об этом, скорее всего, в самый неожиданный момент.

Солнце подбиралось к зениту.

Стены Шато Гардьен были забиты людьми. Гарнизон, прислуга, мастеровые — все, кто сумел отпроситься или улизнуть со своих постов, облепили боевые площадки и башни.