Сказка о сердце города (СИ), стр. 7

— Я пойду с тобой, — сказал Лев.

Они вышли из убежища через другой ход — через подвал, который выводил на соседнюю улицу. Свежий воздух ударил в лицо, и Ева глубоко вдохнула, чувствуя, как наступающий день наполняет её энергией. Питер просыпался: проезжали первые трамваи, хлопали двери магазинов, где-то заиграла музыка, и все эти звуки сливались в один гул, который она любила больше всего.

Она провела его через дворы, мимо старых деревьев, чьи ветви касались крыш, и вскоре они оказались у мастерской. Дверь была закрыта, но за ней слышалась возня — Фёдор Маркович уже был внутри.

— Фёдор Маркович, — позвала она, входя. — Это я.

Старик поднял голову от верстака. Он выглядел обеспокоенным, но увидев Еву, перевёл дух.

— Где тебя носило? Я уже начал беспокоиться. А это кто? — Он прищурился, глядя на Льва, и его голос стал осторожным.

— Это Лев. Он поможет нам. Он бывший Стиратель.

Фёдор Маркович нахмурился, но не стал задавать лишних вопросов. Он только пробормотал что-то себе под нос, похожее на «молодёжь вечно ищет приключений», и повернулся к ним спиной.

— Ладно, мне плевать, кто он, если ты ему доверяешь. Но я тебя предупреждал, Ева: опасность повсюду. И не только извне.

Ева подошла к нему, положила руку на плечо.

— Мы поедем в Колпино к Прокофию. Нам нужно его оборудование.

Старик вздрогнул, услышав это имя.

— К Прокофию? Старому безумцу? Ты уверена, что он ещё жив?

— Мы проверим. Если он жив, он даст нам то, что нужно.

Фёдор Маркович покачал головой, и его лицо на мгновение стало пепельным, как будто он знал что-то, чего не говорил. Он хотел возразить, хотел сказать, что это безумие — идти к Прокофию, который давно потерял связь с реальностью, который живёт среди своих древних артефактов, как отшельник в пустыне. Но он посмотрел в глаза Евы и увидел в них ту же решимость, которую видел в глазах её отца много лет назад. Он понял, что спорить бесполезно.

Он протянул Еве небольшой мешочек из плотной, грубой ткани, перевязанный кожаным шнурком. Мешочек был старым — ткань на нём поистерлась, а шнурок был тёмным от времени и частых прикосновений. Ева взяла его, и он оказался тяжелее, чем она ожидала. Внутри что-то мягко стукнулось о её ладонь, как будто живое существо шевельнулось в своём убежище.

— Возьми, — сказал Фёдор Маркович, и голос его дрогнул. — Это мне передали сегодня утром. Не знаю от кого. Оно лежало на пороге, когда я открыл мастерскую, завёрнутое в этот мешочек. Я не слышал, кто его принёс. Я не видел следов. Оно просто появилось, как будто его принес не человек, а чем-то другим сюда занесло.

Он замолчал, и на его лице появилось выражение, которое Ева не могла прочитать. Это был страх, смешанный с благоговением, как у человека, который прикоснулся к чему-то священному и испугался этого прикосновения.

— Я чувствую, что оно пришло не случайно, — сказал он тихо. — Оно адресовано тебе.

Ева развязала мешочек, и её пальцы дрожали, когда она касалась старого кожаного шнурка. Она заглянула внутрь, и в тусклом свете мастерской увидела старый серебряный амулет. Он был в виде маленького колеса, на котором были выгравированы руны, которые она не могла прочитать, но которые чувствовала, как чувствуют тепло костра, даже не видя его пламени. Она вынула его из мешочка, и амулет засверкал в её ладони, как будто он узнал её.

Она поднесла его к свету, и колесо заискрилось слабым голубоватым светом, который пульсировал в такт её сердцу. Руны на его поверхности начали двигаться, как живые, сплетаясь в узоры, которые были тоньше человеческого волоса. Ева почувствовала, как от амулета исходит тепло — не физическое, а другое, глубокое, которое проникало в её тело и наполняло её чем-то, чего она не знала раньше.

— Амулет защиты, — тихо сказала она, и её голос дрожал. — Я чувствую его силу. Но откуда он? Кто мог его послать?

Она повернулась к Фёдору Марковичу, и её глаза были широко открыты от изумления. Она видела, как он смотрит на амулет, и в его взгляде было что-то большее, чем просто узнавание. Это была боль.

— Я не знаю, — сказал он, и его голос стал глуше. — Я не знаю, кто его прислал. Он лежал на пороге, когда я открыл мастерскую. Завёрнутый в эту ткань. Без записки, без имени. Я взял его, и тут же почувствовал, что он предназначен тебе. Я не знаю, от твоего ли отца он, или от кого-то, кто знает о нашей борьбе. Но я знаю, что он не случайность. Такие вещи не бывают случайно.

Ева зажала амулет в ладони, и тепло разлилось по её телу, прогоняя холод, который сидел в ней с самого утра. Она чувствовала, что в нём заключена сила, старая и мудрая, которая была старше самого города. Она чувствовала, как амулет говорит с ней — не словами, а ощущениями. Он говорил ей: «Ты не одна. Мы с тобой. Иди вперёд.»

Она сжала его в кулаке, и на мгновение ей показалось, что она слышит далёкий голос — голос, который был похож на голос её отца. Он шептал ей слова, которые она не могла разобрать, но понимала сердцем: «Храни его. Он спасёт тебя, когда всё будет потеряно.»

Ева подняла глаза на Фёдора Марковича, и в её взгляде была благодарность, которая была сильнее любых слов.

— Спасибо, Фёдор Маркович, — сказала она, и её голос был тёплым, как утреннее солнце. — Я буду хранить его. Я буду чувствовать его силу.

Она надела амулет на шею, и он прильнул к её коже, как будто всегда был там. Она чувствовала его пульс, который бился в такт её сердцу, и знала, что теперь она не одна.

— Только будьте осторожны, — вздохнул старик, и его голос был тяжёлым, как камень. — Город не прощает ошибок. Он помнит всё. И он ждёт, когда вы покажете ему, что вы достойны его.

Он посмотрел на неё, и его глаза были влажными, но он не плакал. Он просто стоял и смотрел на неё, как на дочь, которой он должен был отпустить в опасный путь.

Ева кивнула, и на её губах появилась улыбка, которая была тёплой, но полной решимости. Она взяла Льва за руку, и они вышли из мастерской, чувствуя, как амулет на её шее пульсирует в такт её сердцу.

Они вышли из мастерской и направились к станции метро, чтобы доехать до окраины, где собирались пересесть на электричку до Колпино. Солнце пыталось пробиться сквозь облака, и город на мгновение озарился золотом. Ева смотрела на него, на шпили, на крыши, на людей, спешащих по своим делам, и в груди её росла уверенность: они должны спасти этот мир.

Лев шёл рядом, и каждый раз, когда его плечо касалось её плеча, она чувствовала электрический разряд. Странно, но она уже не могла представить, чтобы он исчез из её жизни.

— Как думаешь, Прокофий поможет? — спросил он.

— Он поможет, — ответила Ева. — Потому что он знает, что на кону. Он хранит не просто вещи, он хранит надежду. А надежда — это то, за что мы боремся.

Они спустились в метро, и гул поездов обрушился на них. Ева закрыла глаза, позволяя этому звуку наполнить её. И в этом гуле она слышала не только шум колёс, но и голос города, который шептал ей: «Иди. Я верю в тебя».

Она открыла глаза и посмотрела на Льва. Он стоял, сжав челюсти, и на его лице застыло выражение решимости. Она взяла его за руку, и этот жест был красноречивее любых слов.

Поезд тронулся, унося их в неизведанные дали Колпина. За окнами мелькали станции, дома, мосты, и каждый из них хранил свой Шепот. Ева слышала их все, но теперь они не давили на неё, они наполняли её силой. Она знала: город говорит с ней, и она ответит ему.

Глава 3

Электричка, идущая до Колпина, пахла железом, мазутом и кислым запахом старых сидений, впитавших дожди и пот многих пассажиров. Они сели в почти пустой вагон, в самый конец, где меньше всего мешали прохожие, и Ева прижалась лицом к прохладному стеклу. За окном проплывали питерские окраины: серые панельные многоэтажки, гаражи, огороды, на которых ещё не сошёл снег, и редкие деревянные домики, покосившиеся от времени. Картина менялась медленно, как будто город нехотя отпускал их, проверяя, вернутся ли они.