Сказка о сердце города (СИ), стр. 11

— А люди? — спросила Ева, приподнимаясь на локте. — Там есть живые люди?

— Есть. Сотрудники лабораторий, охранники, операторы. Но все они — винтики. Никто не знает всей картины. Каждый отвечает за свой маленький участок. Я работал там два года, но ни разу не видел лица куратора. Только слышал голос — ровный, металлический, без единой эмоции.

Он замолчал, и в тишине стало слышно, как где-то в трубах булькает вода. Ева села, подтянула колени к груди, обхватила их руками.

— Страшно, — призналась она. — Я никогда не была в таких местах. Я всю жизнь пряталась в мастерской, среди часов и старых механизмов. А теперь я иду в самое сердце врага.

— Ты не одна, — сказал Лев, и его голос дрогнул. — Я буду рядом. И если что-то пойдёт не так, я закрою тебя собой.

— Не надо, — покачала она головой. — Не заслоняй меня. Мы должны быть вместе, иначе всё потеряет смысл. Ты понял?

Он кивнул, но в его глазах она увидела что-то, чего не замечала раньше — страх. Не тот страх, который он чувствовал за себя, а страх за неё. Он боялся, что она войдёт в «Тишину» и не выйдет. Она знала это, потому что сама боялась того же.

— Я не хочу тебя терять, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Ты — единственное, что заставило меня почувствовать себя живым. Если ты не вернёшься, я не знаю, что я буду делать.

Она посмотрела на него, и в его глазах она увидела ту же уязвимость, которую он так долго скрывал. Он был сильным, он был готовым, но он также был напуганным. И это делало его более человечным, чем когда-либо.

— Я вернусь, — сказала она, и её голос был твёрже, чем она чувствовала себя на самом деле. — Мы оба вернёмся. Мы не можем позволить себе не вернуться. Город нуждается в нас.

Он сжал её руку, и она почувствовала, как его пальцы дрожат.

— Я знаю, — сказал он. — Но я боюсь. Я никогда не боялся раньше. Даже когда меня учили стирать, я не боялся. Я просто делал то, что должен был. Но сейчас... сейчас я боюсь, потому что я знаю, что такое потеря. Я потерял себя. Я не хочу потерять тебя.

Она поднялась с кровати и подошла к нему. Она села на пол рядом с его стулом, и её рука легла на его колено. Он посмотрел на неё, и в его глазах была боль, которую он пытался скрыть.

— Ты не потеряешь меня, — сказала она. — Я обещаю тебе. Мы пройдём через это вместе. Если я войду в «Тишину», я буду знать, что ты рядом. И если я почувствую страх, я вспомню, что мы делаем это ради города, ради нас, ради того, чтобы люди могли слышать.

Он наклонился и поцеловал её в лоб. Его губы были тёплыми, и она почувствовала, как его дыхание касается её кожи.

— Я верю тебе, — сказал он. — Я верю.

Они сидели так некоторое время, и дождь за окном стихал. Город начинал просыпаться, и первые лучи солнца пробивались сквозь шторы. Ева чувствовала, как страх постепенно уступает место чему-то другому — решимости, которая была сильнее любого страха.

— Ты готов? — спросила она.

— Я готов, — ответил он, и в его голосе была сталь, которую она так любила.

Она встала и протянула ему руку. Он взял её, и они вместе подошли к окну. Город просыпался, и в этом пробуждении была надежда, которая была сильнее любой системы.

За окном начинался новый день — серый, холодный, с низкими тучами, которые ползли над городом, как стадо уставших слонов. Ева встала, подошла к маленькой раковине, умылась, и вода показалась ей ледяной, но это было хорошо — это проясняло мысли.

Она надела свитер, поверх него лёгкую куртку, и спрятала серьги в карман. Их время ещё не пришло — она наденет их прямо перед входом. Лев тоже оделся, и кулон Прокофия уже висел у него на шее, скрытый под воротником. Он проверил его, коснувшись пальцами, и камень едва заметно потеплел.

— Позавтракаем? — спросила Ева, доставая из рюкзака хлеб, сыр и термос с чаем.

— Я не привык есть по утрам, — сказал Лев, но взял кусок хлеба, откусил, и в его глазах мелькнуло удивление — вкус показался ему незнакомым и одновременно родным.

— Ты будешь привыкать, — улыбнулась она. — Это не таблетки. Это настоящая еда. В ней есть жизнь.

Они поели молча, собираясь с силами. В комнате стоял запах свежего хлеба и мятного чая, и этот запах смешивался с сыростью подвала, создавая особый уют, который был им обоим нужен перед долгой дорогой.

Наконец Ева взглянула на часы. Стрелки показывали семь утра. Время пересменки в «Тишине» начиналось в семь пятнадцать.

— Пора, — сказала она.

Они вышли и холодный ветер ударил в лицо. Город только просыпался: редкие прохожие спешили к метро, дворники сгребали листву, которая лежала с прошлого года, и где-то далеко завывала сирена, но её тут же заглушал гул ранних трамваев. Ева глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, и в этом воздухе она слышала тысячи голосов. Шепоты говорили с ней, подбадривали, напоминали: она не одна, за ней стоит целый город.

Они дошли до набережной, сели в троллейбус, который шёл на Васильевский остров. Внутри было почти пусто: только несколько сонных пассажиров, которые даже не взглянули на них. Ева смотрела в окно, как проплывают знакомые улицы: Невский с его старыми зданиями, Казанский собор с колоннами, Адмиралтейство со своим шпилем, который всегда казался ей пальцем, указывающим в небо.

Они вышли у Университетской набережной, и перед ними возвышалось серое здание, которое выглядело как обычный институт. Но Ева знала: за этим фасадом скрывается нечто иное. Она чувствовала это каждой клеткой — здание источало холод, и даже камень, из которого оно было сложено, казался мёртвым.

— Ты готова? — спросил Лев, взяв её за руку.

— Да, — ответила она, и голос её был твёрже, чем она ожидала.

Лев отпустил её руку, выпрямился, и в его лице произошла перемена. Исчезла мягкость, исчезло сомнение, на место им пришла ледяная маска Стирателя. Его глаза стали пустыми, как у робота, и даже походка изменилась — стала механической, просчитанной. Ева почувствовала, как у неё внутри сжалось сердце: он так хорошо играл роль, что она на миг испугалась, не вернётся ли он назад в это состояние навсегда.

Но кулон под его свитером чуть заметно пульсировал, и она поняла: он всё ещё с ней.

Лев стоял у стеклянных дверей, и его лицо было пустым, как у манекена. Ева чувствовала, как её сердце колотится в груди, но она знала, что сейчас не может показать страха. Он посмотрел на неё, и в его глазах на мгновение мелькнула та искра, которую она так любила, прежде чем он снова надел маску Стирателя.

— Слушай внимательно, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Мой старый пропуск всё ещё активен. Я войду через главный вход как «вернувшийся из командировки». Охранник меня знает, но он не будет задавать вопросов, если я буду вести себя как обычно. У меня будет около пятнадцати минут, прежде чем куратор заметит, что я здесь.

— А я? — спросила она, и её голос дрожал.

Он достал из кармана маленькую металлическую пластинку с изогнутым концом — отмычку. Она была тонкой, почти незаметной, и он протянул её Еве.

— В подвале, с тыльной стороны здания, есть стальная дверь, — сказал он, и его голос стал ещё тише. — Она ведёт в технический коридор, который соединяется с лестницей на второй этаж. Замок там старый, механический, без электроники. Открой его этой отмычкой. Там ты попадешь в подсобку, пройдешь ее и, с другой стороны, выйдешь через вторую дверь. Попадешь в длинный коридор — прямо, потом первый поворот налево, и ты упрёшься в дверь, которая выведет тебя ко второму лифту. Там я тебя встречу.

— А охрана? Камеры?

— В этом коридоре их нет, — сказал он. — Там только трубы и старая проводка. Но будь осторожна: на лестнице, которая ведёт на второй этаж, есть камера. Она старая, работает на движении. Иди медленно, почти ползи, тогда она не сработает.

Он сжал её руку на мгновение, и она почувствовала, как его пальцы дрожат.

— Если я не приду через пятнадцать минут, уходи. Не жди меня. Ты должна выбраться.