Системный тактик 3 (СИ), стр. 51

Девушка не пришла к мысли, что в теле Корбина Даллоса живёт другой человек; до такой версии в здравом уме вообще трудно добраться. Зато она допускала, что кто-то мог вмешаться в мою память, привычки или личность, и, судя по всему, еще не рассказала об этом родителям.

Это было одновременно хорошей и скверной новостью. Хорошей — потому что Марика решила сперва говорить со мной, а не поднимать семью на уши. Скверной — потому что человек достаточно умный, чтобы заметить несоответствия, уже начал искать им объяснение.

А еще меня беспокоило не само подозрение, а способ, которым она сообщила о нём. Если её гипотеза была хотя бы отчасти верна и Корбин действительно находится под влиянием менталиста, такое письмо становилось риском для самой Марики. Контролёр получил бы прекрасный сигнал: девушка из Дома Вейров что-то заметила. В моём прежнем мире потребовалась бы сложная операция, чтобы устранить такую проблему, здесь же тройка исследователей, прокачанных в силу, могла бы похитить ее на очередном выезде из поместья вместе с каретой, кучером и лошадьми.

Утрирую, конечно, но не сильно.

Марике нужно ответить, причём сегодня. Сутки-другие молчания способны превратить её осторожное любопытство в уверенность, что меня следует спасать. Но как именно отвечать?

Объяснить изменения близостью смерти и сознательной работой над собой? Но именно так и ответил бы человек, которого уже успешно обработали и который искренне считает новые мысли собственными.

Спросить, какие именно странности она заметила? Тоже сомнительно: если Марика действительно опасается внешнего контроля, такой вопрос легко принять за попытку выяснить, где именно ошибся кукловод.

Рассказать Марике правду я не рассматривал вовсе. Для этого требовалось доверие такого уровня, которого у меня пока не было ни к одному человеку в этом мире, включая родных. И даже если оно когда-нибудь появится, вопрос останется прежним: что именно получат близкие от признания? Отец узнает, что сын, которого он считал чудом спасённым, на самом деле исчез. Мать переживёт смерть своего ребенка во второй раз. Элина обнаружит, что брат, с которым она мило общается, давно перестал существовать. Нет, это точно не вариант.

Парадоксально, но лучшим выходом оставалась личная встреча. Девушка сама приглашала меня в библиотеку Вейров, то есть на территорию своего Дома, где сможет выбрать удобный момент для разговора, оставить неподалёку охрану и при желании закончить встречу в любую секунду. Даже если представить меня настоящей марионеткой, нападение на неё во время визита будет выглядеть бессмысленно: никто в здравом уме не станет жертвовать будущим главой Даллосов ради устранения одного подозрительного свидетеля. Куда выгоднее убедить свидетеля, запутать или заставить усомниться в выводах.

Я подтянул бумагу и начал писать.

«Марике…»

На первом же слове с пера сорвалась и расползлась по бумаге крупная чернильная клякса. Пришлось смять его и бросить в корзину.

На втором листе я вывел обращение, написал две строчки и заметил, что буквы ушли вкось. Тогда я положил перо и посмотрел на собственную руку. Пальцы заметно дрожали, будто поле литра выпитого натощак крепчайшего кофе. Похоже, письмо задело меня сильнее, чем я думал. До этого момента моя тайна принадлежала только мне. Марика не знала ответа, но догадывалась о самом существовании тайны.

Я несколько минут просто сидел и размеренно и глубоко дышал, пока напряжение не отпустило меня, после чего взял третий лист и написал коротко, не пытаясь ни оправдываться, ни делать вид, будто не понял намёка.

'Марика,

благодарю Вас за поиски. Оба труда по-своему интересны. Я хотел бы ознакомиться с ними при Вас и при Вас же их обсудить.

Я готов посетить библиотеку Вейров. Сообщите, в какой день Ваш Дом сможет меня принять.

Что касается лицейских событий, при встрече я также могу рассказать о них подробнее.

Корбин Даллос'.

Ответ получился ровно таким, какой требовался. Я принял приглашение, не задал вопросов, которые можно было бы истолковать превратно и не пытался убедить Марику, что у меня вообще всё замечательно и я не понял намека на проблему. Теперь ей оставалось назначить день встречи.

Я сложил лист, запечатал конверт личной печатью и только после этого вскрыл второе письмо.

Серый конверт разошёлся по сгибу почти без сопротивления. Внутри лежал один лист дешёвой бумаги, неровно обрезанный с одного края, а перо в нескольких местах продавило волокна так глубоко, будто автор пытался наказать за что-то бумагу.

'Даллос!

Я принимаю твой вызов. Пятьдесят золотых с каждой стороны. Деньги заранее передаём нейтральному хранителю, а задачу и порядок набора групп определит наставник Ренн.

Завтра, за полчаса до первого колокола, зайду к тебе в группу и принесу вексель на предъявителя. После этого идём к Ренну. Если наставник откажется проводить состязание, найдём другого, имеющего право заверить результат.

Я КРАЙНЕ заинтересован в том, чтобы показать тебе разницу между мастерством и разовой удачей.

Сайрус Фенвик

p.s. Надеюсь, твоя уверенность не исчезла после эффектного выступления в столовой?'

Внизу листа несколько букв смазались: Фенвик сложил записку до того, как высохли чернила, а значит, либо очень спешил, либо был настолько сердит, что не захотел ждать лишнюю минуту.

Я невольно улыбнулся. Всё-таки согласился поддержать мою ставку. Отлично!

Вексель на предъявителя подойдет для пари даже лучше семейного банковского документа. Не придется обращаться к отцу или Марсдену, чтобы в случае чего снять эти средства со счета.

Отвечать Фенвику не нужно: завтра он придёт сам. Письмо Марики, напротив, нужно было отправить как можно скорее.

Я тряхнул колокольчик и подождал, однако Томас не появился ни через минуту, ни через две.

Я выглянул наружу, но коридор оказался пуст.

Ладно, не буду тратить время. Если Марсден лично ждал меня у входа, значит, отцовский разговор заслуживает того, а потому и откладывать его до ужина не стоит.

По дороге к кабинету отца мне попалась служанка с аккуратно сложенным бельём на руках. Я протянул ей запечатанный конверт.

— Распорядись, пожалуйста, чтобы это отправили в Дом Вейров госпоже Марике. Сегодня.

Девушка взглянула на письмо, потом на меня и быстро кивнула.

— Конечно, господин Корбин.

За дверью кабинета было тихо. После моего стука Эдвин ответил сразу:

— Корбин? Войди

Отец сидел за широким столом, и уже по одному его виду становилось ясно, что вечер выдался сложный. Пиджак был расстёгнут, манжеты рубашки сдвинуты выше обычного, волосы были растрепаны. Эдвин редко позволял внешнему виду отражать усталость; даже после длинных приёмов он умудрялся выглядеть так, словно только что вышел из своей комнаты.

Ни Миры, ни Марсдена рядом не оказалось. В центре стола лежала раскрытая книга внутренних расходов Даллосов.

— Садись.

Я подошёл ближе и сначала не понял, что именно отец хотел мне показать. Строки расходов шли обычными плотными колонками, даты совпадали, никаких пятен или исправлений не бросалось в глаза. Только через несколько секунд взгляд зацепился за переплёт.

Одного листа не было. Его не вырвали в спешке и не повредили случайно, его аккуратно вырезали. Лезвие прошло почти у самого корешка, оставив узкую полоску бумаги в пару миллиметров — ровно столько, чтобы лист не вылетел. Соседний лист остался цел, ни одного пореза, ни одной царапины. Человек работал спокойно, подложил под страницу что-то твёрдое, аккуратно и медленно провёл ножом и вернул книгу на место. Если не знать, что искать, такую диверсию легко не замечать месяцами.

— Там еще много таких, — угрюмо буркнул Эдвин. Я едва подавил ироничное «ты все еще думаешь, что наши слуги нам верны?». Ничего хорошего такой пассаж не дал бы.