Системный тактик 3 (СИ), стр. 50

Альден реагировал иначе. Он посмотрел сначала на меня, потом на Фенвика, оценил ожившую вокруг столовую и едва заметно пожал плечами, словно признавал, что формально договор не запрещал мне распоряжаться собственными деньгами, а всё остальное пока не являлось его проблемой.

Сайрус продолжал молчать. Отказаться на месте он уже не мог: вся столовая видела, как человек, полчаса назад с удовольствием изображавший меня осторожным трусом, получил прямое предложение доказать собственные слова. Но и принять вызов одним красивым жестом оказалось не так просто, как привычную ставку в пять золотых. Дом Фенвиков был старым и уважаемым, однако далеко не настолько богатым, чтобы пятьдесят золотых могли исчезнуть из семейных счетов без вопросов. Неизвестная задача дополнительно разрушала удобную для Сайруса картину: в обычном соревновании он мог опереться на год дополнительного опыта и сыгранность собственной выдающейся пятёрки, тогда как случайные люди и незнакомые условия оставляли ему только личное умение командовать, именно то, что я и собирался проверить.

Один из его приятелей наклонился ближе и негромко произнёс что-то ему на ухо, но Сайрус сразу отстранился, не позволив советовать себе на глазах у всей столовой. Затем встал, неторопливо расправил манжету, застегнул пуговицу, которую до этого оставлял расстёгнутой, и посмотрел на меня через проход уже без прежней насмешки.

— Мы ещё вернёмся к этому разговору, Даллос.

Он ушёл вместе с друзьями, и шёпот тянулся следом за ним почти ощутимой волной. Я продолжал есть, хотя теперь едва ли не каждый третий ученик в столовой время от времени смотрел в мою сторону.

К концу обеда половина лицея будет ждать продолжения, и Фенвик уже не сможет отступить. Его принудят к решению.

Оставалась сущая мелочь — объяснить Ренну, почему отдельное учебное состязание между двумя учениками следует рассматривать как полезную тренировку командирских навыков, а не как подпольное игорное мероприятие с использованием лицейских залов.

После сегодняшнего разговора с наставником о его жаловании я даже задумался: не измеряется ли его благосклонность двумя-тремя золотыми?

Пожалуй, проверять не буду. Не хочу сделать своим врагом аж целого наставника.

Глава 20

Карета Даллосов нырнула под свод фамильных ворот, и Лонбрайдж остался снаружи вместе с грохотом колёс и криками мальчишек, торгующих газетами.

Колёса сошли с неровной мостовой на гладкие плиты внутреннего двора, ход сразу сделался мягче. За запотевшим стеклом поплыли тёмные очертания подстриженных кустов, светлые колонны у крыльца и высокие окна особняка, в которых горел ровный золотистый свет. На фоне мокрого камня, чёрных ветвей и бесконечного серого неба Дом выглядел почти нарочито уютным, словно весь Лонбрайдж существовал исключительно для того, чтобы выгоднее оттенять богатство тех, кто может позволить себе пережидать непогоду в тепле и уюте.

К этому миру я уже успел привыкнуть во многом, но к сырости пока не привык. Дождя здесь было неприлично много. И не тех теплых летних ливней, после которых через час снова сверкает солнце, мир кажется умытым и сверкающим, дети скачут по лужам, а бесконечной сырой мороси, тяжёлых туч, мокрых улиц и свинцового неба. Пятьдесят оттенков серого, ага.

Хотелось больше яркости: синего неба, резких теней, нарочито кислотных цветов. Хотелось чаще видеть солнце.

Зато именно при такой погоде я понимал ценность постоянно горящих каминов, толстых ковров и десятков ламп. Если бы я родился не наследником старого Дома, а сыном матроса или портового грузчика и каждый день работал, таская мешки и тюки под этим небесным недержанием, боюсь, я бы уже впал в меланхолию.

У ног лежала сумка с моим экземпляром соглашения с Морландом и банковским поручением на пятьдесят золотых. Тренировку мы с Альденом уже провели, но выдалась та совершенно обыденной: мы (под этой мерзкой моросью) разобрали вчерашние ошибки, прикинули, что могли бы сделать иначе, а потом разошлись по домам, решив больше не мокнуть. Ничего интересного, ничего особенного. Альден не лютовал и не стремился отдать мне побольше приказов, чтобы самоутвердиться, глядя как молодой Даллос бегает по его поручениям.

Карета остановилась неподалеку от крыльца. Молодой лакей уже поспешил к двери, но я открыл её раньше, спрыгнул на мокрые плиты и сам вытащил сумку.

Войдя в дом, я сразу увидел Марсдена. Дворецкий стоял в вестибюле и выглядел настолько безупречно, что на его фоне я, одетый в мокрую одежду, почувствовал себя неопрятным. Темный сюртук сидел на лакее отца без единой складки, а выражение лица ничем не выдавало, ждал он меня две минуты или полчаса.

— Господин Корбин, — чуть кивнул Марсден. — Лорд Эдвин просил вас зайти в кабинет до ужина. Кроме того, вам пришли письма.

Он протянул два конверта.

Отправители определенно весьма различались по характерам. Первый конверт был сделан из плотной светлой бумаги, аккуратно сложен и запечатан бледным воском с гербом Вейров. Второй выглядел так, словно пережил короткую, но тяжёлую жизнь ещё до того, как попал в руки слуги: простой серый лист, грубый край, никакой печати, а поперёк лицевой стороны размашисто выведено: «Корбину Далосу. Лично!». Последнее слово отправитель подчеркнул дважды.

— Спасибо, Марсден. Передайте отцу, что я зайду к нему как можно скорее.

Марсден принял ответ коротким поклоном.

— Я передам лорду Эдвину.

В комнате меня ждали две зажжённые лампы, яркое пламя в камине и подготовленный письменный стол. Томас давно изучил мои привычки и незаметно подготовил комнату к возвращению.

Я переоделся, вытерся полотенцем, переоделся в домашнее и только затем сел за стол.

Первым вскрыл конверт Вейров. Почерк Марики я узнал сразу — ровный, разборчивый, но лишённый вычурных каллиграфических закорючек.

'Корбин,

после нашей встречи я нашла в библиотеке два необычных труда, которые, как мне кажется, могут Вас заинтересовать.

Первый посвящён изменениям характера после тяжёлых травм и последующей реабилитации.

Второй труд, насколько я могу судить, значительно более спорный. В нём рассматриваются ложные воспоминания, внушённые установки и внешнее магическое воздействие на личность.

Я не уверена, какой из этих двух трудов покажется Вам полезнее, поэтому упоминаю оба.

В книгах есть пометки членов моей семьи, а в одной сохранились записи прадеда. Передавать их через слуг я не стану. Могу привезти книги во время следующего визита или показать Вам их в библиотеке Вейров. Думаю, наши родители с удовольствием одобрят Ваш приезд.

До меня также дошли слухи о Вашем возвращении в лицей. Поздравляю с местом в демонстрационной группе.

Марика Вейр

p.s. Если у Вас есть вопросы, которые Вы предпочли бы обсудить без участия наших родителей, предложите приемлемый для нас обоих способ'.

Я дочитал до конца, задержал взгляд на постскриптуме и вернулся к началу.

После второго прочтения сомнений уже не осталось: Марика заметила изменения во мне. Не поняла правильно их природу, но прежнего Корбина она знала достаточно, чтобы нынешний начал вызывать вопросы.

Для родных всё выглядело иначе. Они видели меня во время срыва, они были свидетелями тяжелого состояния. Для них куда важнее было, что сын и наследник не умер, не утратил разум и вообще способен на что-то большее, чем улыбаться и говорить по слогам слово «мама». На этом фоне перемены в характере легко списывались на пережитое. Стал сдержаннее? Повзрослел. Неудивительно, после всего что с ним случилось. Перестал прятаться по углам и начал общаться с людьми? Просто старается стать достойным звания наследника.

Семья слишком счастлива видеть меня (относительно) здоровым, чтобы с холодной головой сравнивать нового Корбина со старым.

Марика не видела меня во время срыва. Она не смотрела ежедневно, как я понемногу оживаю и постепенно меняюсь, меняя и отношение к себе. Она помнила несколько личных встреч, переписку, привычные обороты прежнего Корбина, его реакции и интересы. И теперь она посмотрела на нового меня, сделала выводы и аккуратно сунула мне под нос две книги.