Системный тактик 3 (СИ), стр. 38
С другой стороны, и использовать весь Фокус за несколько минут я буду только в случае крайней задницы.
Я снял лицейский сюртук, расстегнул рубаху с жёстким воротником, и, не умываясь (еще тренировка у Хорна вечером, так что ванну уже перед сном приму), переоделся в домашнее: в свободную тёмную рубаху, мягкие брюки и тонкий шерстяной жилет.
Правая рука временами чуть подергивалась короткими судорогами: безымянный палец и мизинец временами сводило к ладони, будто они всё ещё сжимали бронзовую рукоять командирского жезла. Целительница сняла опасное перенапряжение, однако мне бы еще хорошо выспаться и не перегружать себя еще пару дней.
В дверь вдруг тихо поскреблись.
За порогом стояла Элина в светлом домашнем платье. Волосы собрали без обычной аккуратности: одна прядь выбилась у виска, лента держалась на честном слове.
— Можно мне войти к тебе в комнату? — спросила она звонко и со своим обычным задором.
— Конечно.
Элина переступила порог, ногой прикрыла дверь и посмотрела на меня уже внимательнее. Весёлое выражение поблекло и исчезло: девочка сделала пару медленных шагов и остановилась:
— Корбин, что случилось с твоими глазами? Они ведь утром были нормальными.
Похоже, перенапряжение сказалось еще и на когнитивных способностях, потому что я ответил раньше, чем успел выбрать подходящие слова:
— Да нормально все.
Я ещё не закончил говорить, а уже понял, что солгал по старой, еще земной привычке: отмахнуться, не объяснять, не давать собеседнику повода беспокоиться.
Элина распознала ложь без всякого Анализа. Подбородок девочки дрогнул, щёки вспыхнули, а потом каблук неожиданно ударил по ковру.
— Ничего нормального здесь нет! — звонкий голос сорвался на высокой ноте. — Они все красные! У тебя руки дрожат, и ты опять еле стоишь! А еще ты обещал мне не врать, и говорить, когда тебе станет плохо, а сам врёшь!
Я открыл рот, но объяснение запоздало. Элина уже не могла остановиться: на длинных ресницах собирались слёзы, плечи задрожали, а потом посыпались все обиды, которые прежний Корбин оставил младшей сестре:
— А я тебя защищала, когда ты разбил синюю вазу у зеркала! Я сказала Марсдену, что сама задела её рукой когда бегала по дому, и меня неделю не пускали в кладовую! Я НЕДЕЛЮ НЕ ЕЛА ВАРЕНЬЕ, КОРВИН! А еще ты обещал рассказать про испытание и рассказал только тогда, когда я напомнила! Я, Я! — снова удар ножкой, — приходила к тебе с печеньем, когда тебе было плохо, а ты говорил Томасу сказать что ты что спишь, хотя я слышала, как ты ходишь по комнате! А вот теперь ты сказал, что будешь говорить со мной честно, но опять говоришь «всё нормально», когда у тебя глаза КРАСНЫЕ!
Последние слова Элина прокричала. Потом сердито вытерла щёки ладонями, размазывая влагу до висков.
Я стоял напротив совершенно растерянный. Утром я разрушил репутацию старого Корбина, бой выиграл (что даже наставник считал маловероятным), договорился о работе на сто золотых. Но перед плачущей двенадцатилетней девочкой все достижения оказались бесполезны, а в голове тянулось лишь жалкое «э-э».
— Раз ты всегда врёшь, я с тобой разговаривать не буду, — объявила Элина сквозь слёзы. — Можешь сидеть здесь один, со своими страшными глазами!
Она развернулась к двери.
— Давай дойдём до сада, — наконец нашел я слова. — Там я расскажу, что произошло сегодня и почему вернулся таким. Мне нужно кое-что тебе рассказать. Помоги мне не разругаться сейчас с сестрой, Эль.
Последняя часть была полуправдой, подобранной под конкретного слушателя. Мне действительно требовалось объясниться, но слово «помоги» я выбрал потому, что услышав его, Элина уже не смогла бы уйти.
Как и ожидалось, сработало: сестра остановилась, не оборачиваясь, затем покосилась через плечо. На лице боролись гнев, обида и желание оказаться нужной.
— Я всё ещё не хочу с тобой разговаривать! — предупредила она уже тише.
— Хорошо. Тогда говорить буду я. Только подожди минуту, будь добра.
Я достал из ученической сумки ссобойку, надел поверх жилета лёгкую домашнюю куртку.
Мы спустились по малой лестнице. Сестра шла на ступеньку ниже, молчала и временами шмыгала носом. Один раз она вытерла его рукавом, совершенно забыв, что юным леди полагаются платки, после чего заметила мой взгляд и вызывающе повторила движение.
Зимняя галерея встретила нас влажным теплом и терпким запахом лимонных листьев. За ведущей наружу дверью догорал пасмурный день. Я читал довольно долго: дождь успел закончиться, сад уже заполняли грязно-серые сумерки.
Холодный воздух коснулся воспалённых глаз, и я несколько раз моргнул, стараясь вызвать слезу; пересохшие веки царапали белки при каждом движении.
Светлый гравий потемнел от воды и тихо похрустывал под подошвами. С розовых кустов срывались тяжёлые капли.
Скамья возле тиса, на которой состоялся наш первый разговор, не подходила для посиделок и долгого разговора. Подушку слуги убрали, тёмные доски покрывала вода, и садиться туда не хотелось, я только оделся в чистое.
Я прошел дальше, к беседке у фонтана. Элина держалась рядом и хранила сердитое молчание.
Крыша беседки удержала дождь. Внутри было сухо; лишь на перилах блестела влага, а под дальней скамьёй лежали несколько жёлтых листьев, прибитых ветром к доскам.
Я сел со стороны сада, положил ссобойку между нами. Элина устроилась на другом конце скамьи, долго смотрела на еду, затем взяла маленькое яблоко. Кусать не стала, а принялась греть его между ладонями.
Несколько минут мы слушали шорох капель. Они срывались с края крыши в траву, постукивали по листьям, временами попадали на перила и мелкими брызгами разлетались по беседке.
— Ты всё ещё обижаешься на меня, или готова выслушать объяснение? — спросил я, разломив хлеб пополам.
Элина откусила маленький кусочек от яблока, долго жевала и смотрела на фонтан, не удостаивая меня взглядом.
— Я не из-за глаз обиделась, — произнесла она наконец. Голос ещё дрожал. — То есть из-за них тоже, потому что они ужасные. Но я не люблю, что вы мне ничего не рассказываете! Ты, мама и Варрен всегда говорите: «Всё нормально, всё нормально, всё нормально!». А потом мама плачет ночью, ты падаешь, и взрослые запираются в кабинете, и никто не объясняет, что случилось. «Все нормально, леди Элина, идите в свою комнату и отдыхайте», — передразнила она кого-то из слуг. — Мама говорит, что ты поправляешься, но это неправда! Варрен сказал, что в лицее с тобой ничего плохого не случится, а ты вот вернулся с такими глазами! Я не маленькая девочка, которая ничего не замечает, не надо мне врать.
Вот и что тут сказать? Пожалуй, уже в том, что все нормально, сестру не убедишь. Придется напрягать мозги и объяснять маленькому человечку урезанную правду.
— Если бы я всё время сидел дома, то быстро набрал бы вес, хорошо ел, высыпался и выглядел бы куда здоровее. Мама реже тревожилась бы, Варрен приходил бы каждый день, осматривал бы меня и говорил, что я в полном порядке.
— Вот и хорошо, — немедленно отозвалась Элина.
— Но есть проблема. Тогда я не смогу стать сильнее, не смогу закалиться, не смогу расти над собой. Представь, что ты хочешь научиться ездить верхом, но тебе разрешают только сидеть дома и читать книги о лошадях, потому что «кататься верхом опасно, леди Элина». Да, ты не упадёшь, не натрёшь ладони поводьями и не ушибёшь колено, зато ездить тоже не научишься.
Элина недоверчиво нахмурилась и медленно повернула яблоко черенком вниз, разглядывая тёмную кожицу.
— Но ведь можно ездить медленно и не падать с лошади на каждом занятии.
— В этом ты совершенно права, не нужно в первый же день скакать через высокий забор. Сначала садишься на спокойную лошадь, рядом идёт наставник, затем учишься держаться без его руки и понемногу ускоряешься. Иногда после занятия болят ноги, иногда ладони натирают поводья, один раз можно неудачно спешиться. — Я указал пальцем на собственные глаза. — Сегодня я неверно рассчитал нагрузку и продолжил упражнение, когда следовало остановиться. С моей стороны это была ошибка, ты права. Но! Я сразу пошел к целительнице, она проверила пульс, каналы и зрение, сняла перенапряжение и сказала, что опасных повреждений нет. Когда я ответил тебе, то выбрал неверные слова. Мне следовало сказать: «Меня уже осмотрели, все нормально, угрозы нет».