Часы чужой жизни, стр. 7

Рен снял знак Башни с лацкана, положил рядом с пластиной компаратора и сказал:

— Я не согласен.

Всего три слова. Мира выдохнула, не заметив, что задерживала дыхание.

— Тогда вы оба временно отстраняетесь от действий с центральным узлом, — произнёс Севен. — К полудню прибудет городская комиссия.

— До полудня отделение работает на независимой линии, — сказала Мира.

— До полудня вы не заведуете отделением.

Он подписал распоряжение и передал его секретарю. Тот поставил временную отметку. Шесть пятьдесят одна.

Мира прочитала документ. Её отстраняли не от врачебной практики, а от административных решений «в связи с эмоциональной вовлечённостью в предмет проверки». Исполняющим обязанности назначался Кай Нер.

— Я остаюсь лечащим врачом Наи Сорн?

— Если пройдёте оценку и не будете вмешиваться в работу узла.

— Тогда я возвращаюсь к пациентке.

Севен явно ожидал спора за должность. Мира увидела это по короткому движению его бровей. Должность давала ключи, но не была целью. Целью было не позволить ещё одному человеку заплатить вслепую.

У двери Рен догнал её.

— Мира.

Она не остановилась до лестничной площадки.

— Ты знал про общий пул? — спросила она.

— Нет.

— В документах Башни его нет?

— Есть городской резерв и добровольные донорские линии. Источник «персонал по договору» не зарегистрирован.

— Значит, Севен проговорился.

— Или дал нам формулировку, которую юридический отдел потом заменит другой.

— Протокол сохранится?

Рен посмотрел вверх, туда, где за дверью остались директор и его секретарь.

— Я передал копию в защищённый журнал Башни во время заседания.

— Без предупреждения?

— Участники были уведомлены, что заседание протоколируется.

— Я спрашиваю не о правилах.

Он понял. На лестнице пахло пылью и утренним дождём из приоткрытого окна. Когда-то она слишком часто узнавала о его защитных решениях после того, как они становились необратимыми.

— Я должен был сказать тебе до входа, — произнёс Рен. — Не сказал, потому что боялся, что при тебе закроют доступ раньше передачи.

Не оправдание. Факт и причина, предложенные ей для оценки.

— В следующий раз говори, — сказала Мира. — Даже если думаешь, что моё знание мешает твоему плану.

— Хорошо.

— И не обещай «хорошо», если собираешься решать по обстоятельствам.

— Я сообщу до действия. Если промедление уничтожает доказательство — сообщу одновременно с действием и приму твой отказ участвовать дальше.

Точность была почти невыносимой. Он всё ещё умел превращать чувство в условие протокола. Но впервые условие ограничивало его самого.

— Это уже похоже на правду, — сказала Мира.

Снизу донёсся шум. По лестнице поднимались сотрудники ночной смены: медсёстры, два техника, санитар, врач из ожогового блока. Впереди шла Лада с пачкой бумажных копий.

— Час прошёл, — сказала она.

За её спиной стояло не меньше двадцати человек. Кто-то ещё был в защитном халате, кто-то держал чашку остывшего кофе. Они смотрели на Миру, на Рена, на папку с печатью совета.

— Нас подключали? — спросила старшая сестра Рая.

Мира могла бы сказать, что проверка продолжается. Могла бы дать техническое распоряжение и выиграть время. Рен обещал сообщить комиссии и врачам одновременно, но комиссия прибудет только к полудню. Севен приказал сохранять конфиденциальность.

А поле с её именем исчезло в шесть двадцать восемь.

— Система использовала служебный контур без указания конкретного донора, — сказала Мира. — Вчера у меня списан двадцать один день и четыре часа. Пациент получила тридцать две минуты. Семнадцать дней девять часов ушли в неучтённый канал. За восемнадцать месяцев Башня видит четыреста двенадцать расхождений. Мы пока не знаем общую потерю и не знаем, кто получил время.

Никто не заговорил сразу.

Техник у стены снял очки и протёр их краем формы. Молодая медсестра посмотрела на собственные руки. Рая спросила:

— Как узнать, брали ли у меня?

— Полная биологическая оценка и сравнение со старыми данными. До неё — не подключаться к автоматическому контуру.

— Нер уже велел снять вашу независимую линию, — сказал врач ожогового блока. — Пять минут назад.

Лада крепче прижала бумаги к груди.

— Он ещё не дошёл до хроновой.

Они побежали вниз.

У дверей хроновой стояли двое охранников клиники. Между ними Кай Нер вводил административный ключ в гнездо опечатанного разъёма. Белая печать Башни ещё держалась, но по краю уже пошла трещина.

— Остановитесь, — сказал Рен.

Нер не обернулся.

— Вы отстранены от действий с узлом.

— Как и заведующая. Но печать принадлежит Башне.

— Директор восстановил штатный режим.

— Директор не уполномочен снимать внешнюю техническую печать.

— У клиники не может быть оборудования, недоступного её главному хронологу.

Он повернул ключ. Печать лопнула с сухим звуком.

В тот же миг Рен прижал ладонь к своему знаку. По коридору прошёл белый импульс, и разъём погас. Не только опечатанный — вся центральная панель. Аварийные лампы вспыхнули янтарным.

— Что вы сделали? — спросил Нер.

— Зафиксировал несанкционированное вскрытие и отключил внешний канал от сигнала Башни.

— Вы оставили клинику без резерва.

— Резерв уже показывал ноль, — сказала Мира.

— Вы не знаете, как работает система.

— Тогда покажите карту.

Нер наконец повернулся к ней.

— Какую карту?

— Карту источников. Где указано, от кого служебный контур получает время, как рассчитывается цена и кто дал согласие.

— Такой карты не существует. Потоки динамические.

— Значит, вы требуете включить устройство, цену которого не можете назвать.

Позади Миры собирались сотрудники. Коридор был слишком узким для такого количества людей; кто-то стоял на лестнице, кто-то выглядывал из поста. Нер увидел их и сменил тон.

— Коллеги, прошу не поддаваться тревоге. Речь идёт о расчётной погрешности в одной процедуре. Клиника никогда не изымала время у сотрудников сверх условий трудового договора.

— Сколько именно разрешает договор? — спросила Рая.

— Допустимую служебную долю.

— В часах, — сказала Лада. — Или днях.

— Это зависит от нагрузки и должности.

— Моя должность какая? — спросил санитар. — Я таскаю капсулы. Сколько за это можно взять из меня без спроса?

Нер поднял ладонь.

— Все получат разъяснения после комиссии.

— А до комиссии? — спросила Рая.

Из приёмной раздался тройной сигнал экстренного вызова.

Толпа расступилась прежде, чем Мира успела приказать. Профессиональная привычка оказалась сильнее страха. По коридору везли мужчину в шахтёрской куртке; ткань на груди была разрезана, лицо серое от боли. Фельдшер на ходу перечислял: обрушение в северной выработке, сдавление таза, внутреннее кровотечение, запас восстановления — девять минут и падает.

— В операционную, — сказала Мира.

Нер шагнул перед каталкой.

— Центральный узел обесточен.

— Независимая линия работает.

— Я запретил её использование.

Мира посмотрела на часы пациента. Тонкая стрелка дрожала между девятью и восьмью минутами.

— На каком основании?

— Потери преобразования выше нормы.

— Они известны и сообщаются донору. Это больше, чем вы можете сказать о штатном режиме.

— Нет времени искать донора.

— Есть восемь минут.

Она повернулась к сотрудникам.

— Нужна совместимая группа, безопасная доля — не больше двух минут с человека до оценки. Только добровольно. Отказ не фиксируется в кадровой системе и не требует объяснений.

Несколько рук поднялись сразу.

— Опустите, — резко сказала Мира. — Сначала совместимость и личный запас. Лада, быстрые пробы. Рая, готовь операционную. Рен, проверь независимую линию после импульса отключения.

— Вы отстранены от административных решений, — напомнил Нер.