Часы чужой жизни, стр. 3

— За семь лет, — сказала она. — С момента последней реформы резерва.

— Это тысячи операций.

— Значит, начнём с сегодняшней.

Она сохранила строку Наи в отдельном архиве и впервые внесла туда имя донора вручную.

`МИРА ТАЛЬ. ПОТЕРЯ: 21 ДЕНЬ 04 ЧАСА.`

Система предупредила, что поле не предусмотрено формой. Мира подтвердила запись поверх предупреждения.

За стеклом восстановительной капсулы Ная открыла глаза. Её отец поднялся так быстро, что красный шарф упал на пол. Девочка ещё не могла его видеть, но её секундная стрелка двигалась.

А часы на руке Миры отставали от башни ровно на три недели.

Глава 2. Башня точного времени

К вечеру часы отделения начали спорить друг с другом.

Настенные показывали семнадцать двадцать две. Табло над постом — семнадцать двадцать одну. Личный хронометр Миры отставал ещё на семь секунд, хотя утром все приборы сверялись с Башней Полудня автоматически. Для человека семь секунд были ничем. Для передачи времени — расстоянием между допустимой погрешностью и чужой потерей, которую никто не заметит.

Мира положила рядом три прибора и дождалась следующего сигнала сверки. Стрелки вздрогнули, но не сошлись.

— Может, после аварийного контура? — предположила Лада.

Она сидела за вторым столом, окружённая распечатками. Электронный журнал не позволял выгрузить семь лет одним запросом: после каждого месяца требовалось заново подтверждать служебную необходимость. Система словно соглашалась отвечать, но надеялась, что спрашивающий устанет.

— Контур мог сбить один прибор, — сказала Мира. — Не всё отделение.

— Тогда Башня.

— Башня не ошибается.

Так говорили в Лиоре детям. Башня Полудня пережила три наводнения, смену городского совета и календарную реформу. Её белая стрела поднималась над крышами и каждую минуту посылала калибровочный импульс в клиники, станции и школы. Если часы расходились, ошибались часы.

Лада потёрла глаза.

— За последние два месяца — двадцать восемь экстренных подключений. Во всех пустое поле донора. В четырёх расход выше заданного предела.

— Имена операторов?

— По сменам можно восстановить. Но прямой связи система не хранит.

— Хранит. Просто не показывает нам.

Мира развернула отчёт по сегодняшней операции. Строка с её именем, внесённая вручную, оставалась на месте. Рядом стоял серый значок: `НЕСТАНДАРТНОЕ ПОЛЕ`. Через сутки автоматическая очистка могла удалить её как ошибку формы.

— Сделай бумажную копию.

— Уже три.

Лада указала на верхний ящик, запертый механическим ключом. Мира улыбнулась бы, если бы не усталость. В двадцать семь лет ординаторка не доверяла бумаге, пока электронная система не попыталась стереть правду.

В дверь постучали один раз и вошли, не дожидаясь ответа.

— Заведующая Таль?

Посыльный Башни носил серую форму без знаков клиники. На его плече была вышита белая вертикальная черта — эталон, от которого отсчитывались все городские часы.

— Я.

— Обнаружено расхождение в вашей локальной сети. Астроном этики проведёт внеплановую сверку. До её завершения запрещено отключать узлы и изменять журналы передачи.

Лада посмотрела на открытый архив.

— Когда он прибудет?

— Прибыл.

Посыльный отступил в коридор. За его спиной стоял Рен Ардо.

Три года назад Мира видела его в зале семейного суда, где время измеряли не часами, а короткими вопросами секретаря. Согласны ли стороны. Имеются ли имущественные претензии. Требуется ли срок для примирения. Они ответили: да, нет, нет. Рен держал в руках ключ от их квартиры и после подписи положил его на край стола, будто возвращал лабораторный инструмент.

Сейчас он был в тёмном форменном пальто Башни, слишком тяжёлом для тёплого коридора. Волосы стали короче, у рта появились две резкие линии. Всё остальное память сохранила с неприятной точностью: привычку чуть склонять голову, прежде чем войти; серые глаза, которые замечали неисправность раньше человека; узкий шрам на подбородке.

— Мира, — сказал он.

— Астроном Ардо.

Лада уронила лист. Нагнулась за ним и осталась под столом дольше, чем требовалось.

Рен снял перчатки.

— Башня получила семь несовпадающих ответов на один калибровочный импульс. Шесть от приборов отделения, один — от передаточного узла.

— Узел сегодня работал через аварийный контур.

— Поэтому я здесь.

— Обычно внеплановую сверку проводит техник.

— Обычно локальная сеть не теряет одиннадцать секунд между источником и пациентом.

Мира придвинула к себе хронометр. Семь секунд на её приборе. Значит, в других местах недостача была больше.

— Потеря или задержка сигнала?

— Это и предстоит установить. Мне нужен доступ в хроновую, журнал за сутки и список подключённых сотрудников.

— Журнал за семь лет.

Рен впервые отвёл взгляд от её лица к столу. Он увидел распечатки, механический ключ, раскрытую строку со служебным контуром.

— Почему за семь?

— Потому что пустое поле донора не появилось сегодня.

Посыльный всё ещё стоял у двери. Рен обернулся.

— Ожидайте у центрального узла. Я начну здесь.

Когда дверь закрылась, Лада наконец выпрямилась.

— Вы знакомы.

— Это не относится к сверке.

— Он назвал тебя Мирой.

— В городе есть люди, знающие моё имя.

— И ты побледнела.

— Я сегодня постарела на три недели. Мне разрешено выглядеть уставшей.

Рен перевёл взгляд на белую прядь у её виска. Она увидела момент, когда он понял, что это не отражение лампы. Его рука едва заметно сжалась на ремне измерительного футляра.

— Какой был эквивалент? — спросил он.

— Вопросы задаёт заведующая, — сказала Лада.

Мира не ожидала от неё этой резкости. Рен, судя по поднятой брови, тоже.

— Двадцать один день и четыре часа, — ответила Мира. — Поток длился сорок шесть минут. Пациент получила тридцать две. Заданный предел — пятнадцать.

— Контур превысил предел втрое?

— Он отказался отключаться до завершения вмешательства.

— И ты осталась подключена.

— Пациентке было девять.

— Возраст не меняет требования к контуру.

— Зато меняет диаметр сосуда, который я держала в тот момент.

Молчание стало слишком знакомым. Именно так начинались их прежние споры: Рен называл правило, Мира — конкретного человека, и оба слышали в ответе другого только отказ понять очевидное.

Лада придвинула к нему служебный счётчик.

— Посмотрите сами.

Рен открыл футляр. Внутри лежал астрономический компаратор — чёрный диск с белой нитью вместо стрелки. Прибор не измерял запас восстановления. Он сравнивал два потока и находил то, что исчезло между ними.

— Мне понадобится исходная запись Башни, — сказал он.

— Берите.

— Ваше разрешение недостаточно. Запись принадлежит городской сети.

— Тогда зачем вы сказали, что понадобится?

— Чтобы предупредить: часть проверки будет закрыта до решения комиссии.

Мира откинулась на спинку стула. Суставы отозвались тупой болью.

— Пациент получила меньше времени, чем потерял донор. Донор не указан. Система превысила согласованный предел. А результат проверки вы предлагаете закрыть от заведующей отделением?

— Я предлагаю соблюдать процедуру, которая не позволит клинике заменить данные прежде, чем они станут доказательством.

Это остановило её.

Рен всегда умел произносить главное слишком поздно — после длинной лестницы оговорок, на которой собеседник успевал разозлиться. Мира кивнула на дверь.

— Хроновая свободна. Лада идёт с нами.

— Сверка требует независимости.

— Лада присутствовала при операции и представляет отделение.

— Хорошо.

Он согласился сразу. Раньше спорил бы, чтобы доказать чистоту метода. Или ей хотелось думать, что за три года он изменился настолько удобно?

В хроновой уже работал посыльный. Он закрепил на венце белые метки и вывел на стену последовательность сегодняшней передачи. Поток выглядел как две линии: золотая от донора, синяя к пациенту. Между ними тянулась серая полоса преобразования.