Часы чужой жизни, стр. 13

— Не сами месяцы целиком. Для поддержания ложной калибровки нужен живой отклик. Система снимала с персонала большой объём, малую часть отдавала пациенту, а остальное рассеивала через Башню, чтобы каждый следующий запрос снова видел зелёный резерв.

— Она тратила время, чтобы доказать, будто время у неё есть.

— Да.

Лада встала и подошла к экрану. Белая лента на её запястье коснулась стекла.

— Девять моих передач, — сказала она. — Сорок два часа получили пациенты. Сколько ушло на поддержание показателя?

Рен ввёл её ритм в фильтр.

— Девять месяцев и восемь дней. Остальное — потери линии.

Лада кивнула, словно услышала давно ожидаемое число. Потом села. Мира сделала шаг к ней и остановилась, не зная, будет ли прикосновение помощью или попыткой заглушить чужую реакцию.

— Я в порядке, — сказала Лада.

— Не обязана быть.

— Я и не сказала, что обязана. Я сказала, что могу продолжать.

Она выделила на экране все строки «стабилизации» и потребовала общий расчёт.

Считыватель работал девятнадцать минут. За это время юристы Севена трижды просили остановить анализ. Аста отклоняла запросы одним и тем же ответом: архив открыт по распоряжению комиссии, действия записываются, исходные пластины не изменяются.

Наконец появилось число.

За семь лет сотрудники клиники потеряли сто восемьдесят четыре года здорового восстановления. Пациенты получили одиннадцать лет и два месяца. Чуть больше двадцати лет рассеялось в линиях. Остальное Башня истратила на ложный зелёный сигнал.

Мира представила сто восемьдесят четыре года не числом, а телами: колени, которые раньше начали болеть; зрение, сдавшее после ночной смены; сердца, хуже переносившие лестницу; женщины и мужчины, считавшие это обычной ценой профессии. Она тоже так считала. Только называла цену усталостью, а не украденным временем.

Дверь комнаты наблюдения открылась.

Эвар Севен вошёл без юристов. Пиджак был застёгнут неправильно, будто директор одевался в лифте. За ним появился Кай Нер, бледный и собранный.

— Немедленно отключите считыватель, — сказал Севен. — Вы создаёте риск остановки городской помощи.

— Архив не связан с рабочей сетью, — ответила Аста.

— Дело не в сети. Если эти данные уйдут наружу, персонал откажется от контуров. Резерв рухнет не на экране, а в действительности.

— В действительности он рухнул семь лет назад, — сказала Мира.

Севен посмотрел на неё с усталой злостью.

— В ту ночь у нас были сто двадцать раненых. Город не прислал помощи. Башня отказала в новых операциях. Что вы предлагали сделать? Выбрать, каких детей и шахтёров не спасать?

— Предлагали кому? — спросила Лада.

Он будто только сейчас заметил её.

— Хирургическому совету.

— Персоналу, который стал источником, предлагали?

— Времени на собрание не было.

— Семь лет?

Нер шагнул вперёд.

— Временная мера не могла быть отменена без замены. Каждый год управление обещало восстановить фонд. Каждый год бюджет переносили. Если бы мы показали ноль, страховые кассы закрыли бы сложные программы, а лучшие врачи ушли бы в частные клиники.

— Поэтому вы забирали у тех, кто остался, — сказала Мира.

— Поэтому клиника продолжала лечить.

Нер говорил спокойно, и это делало его довод опаснее. Он не считал себя вором. Он считал себя человеком, согласившимся видеть цену, от которой другие отворачивались.

— Вы знали назначение скрытого отвода? — спросил Рен у Севена.

Директор помолчал.

— Я знал, что Башня требует стабилизацию.

— Знали, что для неё используется биологическое время персонала?

— Мне сообщили, что потери распределяются ниже порога измеримого вреда.

Лада рассмеялась. Коротко и без веселья.

— Одиннадцать месяцев ниже порога?

Севен увидел белую ленту на её руке.

— Ваш случай будет компенсирован.

— Чем?

Он не ответил. Переданное время нельзя было вернуть. Деньги не выращивали обратно здоровые месяцы. Повышение не замедляло старение.

— Кто утвердил формулу доступности? — спросила Мира.

Нер назвал семь членов прежнего совета, городского распорядителя и двух специалистов Башни. Трое уже умерли, четверо вышли в отставку. Но подпись Севена стояла под ежегодным продлением, а подпись Нера — под каждой калибровкой.

Рен сохранил перечень в журнал комиссии.

— Центральный сигнал нужно перевести в янтарный режим, — сказал он. — Сейчас.

Севен побледнел сильнее.

— Тогда остановятся двадцать три операции на ближайшие сутки.

— Не остановятся, — сказала Мира. — Они потребуют названного источника и предела. Мы уже провели одну такую операцию.

— Одну. Не двадцать три.

— Значит, распределим случаи по срочности, привлечём добровольные доли и обычную хирургию там, где перенос не обязателен.

— Люди умрут, пока вы будете заполнять свои новые графы.

Угроза попала точно в старое место. Мира умела принимать решение, когда промедление измерялось кровью. Именно поэтому семь лет назад она могла бы согласиться на одну тайную ночь. На вторую — ради последнего тяжёлого пациента. На сотую — потому что признать прежнюю ошибку стало бы страшнее новой.

Она посмотрела на Ладу.

— Что нужно для журнала реальной цены?

Лада не ждала вопроса, но ответила сразу:

— Имя источника. Отдельное согласие. Верхний предел. Получено пациентом. Потеряно донором. Рассеяно линией. Назначение каждого отвода. Право остановки и имя того, кто остановил.

— Время на заполнение?

— Девяносто секунд до вмешательства. Итог — после стабилизации пациента. Для экстренного бессознательного донора передачу вообще не открывать.

— Для сотрудника на смене? — спросил Нер.

— Смена не согласие.

Мира повернулась к Асте.

— Комиссия может временно утвердить эти поля?

— Может потребовать их как условие сохранения работы до слушания.

— Тогда потребуйте.

Севен шагнул к ней.

— Вы больше не заведуете отделением.

— Но я всё ещё хроноврач. А это доказательство всё ещё существует.

— Вы готовы отвечать за каждого, кому сегодня не хватит времени?

— Я готова отвечать за медицинское решение. Не за ложь, которая делает источник невидимым.

Слова прозвучали твёрже, чем она себя чувствовала. Ответственность не исчезала вместе с зелёным сигналом. Теперь она становилась видимой и потому тяжелее.

Рен перевёл центральный показатель в янтарный режим.

Где-то под ними счётные кольца начали замедляться. На экране одиннадцать лет, четыре месяца и девять дней рассыпались на отдельные цифры. Несколько мгновений они мигали, затем сменились нулём.

По клинике прошёл сигнал ограничения — низкий, непривычный, похожий на далёкий колокол.

На рабочем экране появились двадцать три операции. Семь можно было провести без передачи времени. Четыре требовали малых добровольных долей. Двенадцать нужно было пересмотреть немедленно.

Лада уже распределяла карты между командами.

— Я беру расчёт безопасных альтернатив, — сказала она. — Контуров не касаюсь. Рая не придерётся.

— Придерётся, если ты пропустишь повторную оценку.

— До неё сорок три часа.

— Ты считаешь.

— Теперь — то, что мне принадлежит.

Мира открыла первую карту. Пациенту требовалась операция через два часа. Раньше зелёный резерв скрыл бы вопрос, кто оплатит вмешательство. Теперь пустая графа источника горела янтарным.

Она не чувствовала облегчения. Только страх, злость и странную ясность.

На отдельном листе Аста зафиксировала вывод комиссии: городской резерв фактически исчерпан семь лет назад; последующие показатели отражали принудительно доступное время персонала; скрытый отвод поддерживал ложный статус готовности сети.

— Подписи, — сказала она.

Первой подписала Лада Вир — не как пострадавшая ординаторка, а как соавтор журнала реальной цены. Затем Рен. Потом Мира.

Севен отказался. Нер написал возражение.