Илион. Олимп, стр. 31

Термоядерные двигатели сработали точно в назначенное время. В следующие два дня Манмут был придавлен к амортизационному креслу торможением более четырехсот g. Трюм, где находилась «Смуглая леди», вновь заполнили амортизационным гелем, а жилую каюту – нет. Тяжесть и неподвижность начинали угнетать Манмута. Он не мог даже вообразить, каково Орфу в его люльке на внешнем корпусе. Марс и все другие изображения на носовых экранах затмило четырехсолнечное пламя двигателей, но Манмут коротал время, разглядывая по видео звезды за кормой, перечитывая отрывки из Пруста и находя сходство и различия между «À la recherche du temps perdu» и своими любимыми шекспировскими сонетами.

Любовь Манмута и Орфу к человеческим языкам и литературе давно ушедшей эпохи не была чем-то особенным. Более двух тысяч з-лет назад, отправляя первых моравеков в юпитерианский космос для изучения спутников и контакта с разумными существами в атмосфере Юпитера, первые постлюди загрузили в них полносенсорные записи о человеческой истории и культуре. Это было после рубикона и Великого Исхода, однако еще оставалась надежда сохранить память о человеческом прошлом, даже если последние девять тысяч сто четырнадцать людей старого образца не удастся спасти финальным факсом. За столетия после утраты контакта с Землей человеческая литература и человеческое искусство стали хобби для тысяч моравеков, работающих как в жестком вакууме, так и на спутниках. Напарник Манмута Уртцвайль, погибший под ледовым обвалом в кратере европеанской макулы Тира восемнадцать юпитерианских лет назад, увлекался Библией короля Иакова. Экземпляр этой Библии по-прежнему лежал под рабочим столом Манмута рядом с упакованной в гель лава-лампой – подарком Уртцвайля.

Глядя в видеомонитор на приглушенное фильтрами пламя термоядерных двигателей, Манмут пытался связать свой образ исторического Пруста – человека, три последних года жизни прикованного к постели в комнате с пробковыми стенами, в окружении старых рукописей, склянок с наркотическими препаратами и постоянно прибывающих гранок, не видящего иных гостей, кроме мужчин, промышляющих древнейшим ремеслом, и мастеров, установивших ему один из первых парижских телефонов для прослушивания оперы, – с рассказчиком Марселем, авторским «я» в исчерпывающем исследовании восприятия, названном «В поисках утраченного времени». Память Манмута хранила колоссальные объемы информации: при желании он мог бы вызвать подробные карты Парижа 1921 года, загрузить все фотографические, живописные и графические портреты Пруста, посмотреть на Вермеера, от которого герой Пруста упал в обморок, сверить каждого персонажа с каждым реальным знакомым Пруста. Однако это не помогло бы ему понять книгу. Манмут знал: человеческое искусство неизмеримо больше человеческих существ.

Четыре потайные тропки к разгадке жизни, сказал Орфу. Первая – одержимость знатностью, аристократией, высшими слоями общества – явно была тупиковой. Манмуту не требовалось, как протагонисту романа, одолевать все три тысячи страниц светских приемов, дабы это осознать.

Второй путь – поиски истины в любви – завораживал Манмута. Разумеется, Пруст – как и Шекспир, только совершенно иначе – пытался изучить все грани человеческой любви: гетеросексуальной, гомосексуальной, бисексуальной, семейной, товарищеской, межличностной, а также к местам и вещам. И здесь Манмут вынужден был согласиться с Орфу, что Пруст отвергает любовь как истинный ключ к более глубокому пониманию.

Третьим путем для Марселя было искусство – искусство и музыка, – однако они вели к красоте, а не к истине.

Какова же четвертая тропа? И если она тоже привела героев Пруста к поражению, то каков же истинный путь между и за страницами, неведомый персонажам, но, возможно, прозреваемый автором?

Чтобы это выяснить, достаточно было выйти на связь с Орфу. Однако в последний день торможения друзья почти не общались – каждый погрузился в собственные думы. «Он расскажет мне после, – думал Манмут. – А возможно, к тому времени я пойму сам… и увижу связь с шекспировским анализом, что стоит за любовью». Безусловно, Бард к концу сонетов практически отвергает сентиментальную, романтическую и телесную любовь.

Термоядерные двигатели отключились. Исчезновение перегрузки, а также передающихся через корпус грохота и вибрации почти пугало.

Тут же сферические топливные двигатели отделились, и маленькие ракеты увели их с траектории корабля.

Отделяем парус и соленоид, раздался по общей связи голос Орфу.

Манмут наблюдал по видео с различных камер на корпусе, как названные компоненты выбросили в космос.

Он вернулся к носовым камерам. Марс, до которого оставалось каких-то восемнадцать миллионов километров, был теперь отчетливо виден впереди и внизу. Ри По наложил на изображение планеты их траекторию. Спуск выглядел безукоризненным. Маленькие внутренние ионные двигатели продолжали замедлять полет и готовили судно к выходу на полярную орбиту.

За время снижения не зафиксировано радарного или другого сенсорного слежения, сообщил Корос III. Никаких попыток перехвата.

Манмуту подумалось, что ганимедянин держится с большим достоинством, но склонен сообщать очевидное.

Мы получаем данные с пассивных датчиков, сказал Ри По.

Манмут глянул на показания. Если бы корабль приближался, скажем, к Европе, на дисплеях были бы радио-, гравитонные, СВЧ и прочие технологические излучения от населенного моравеками спутника. Ничего такого Марс не испускал. И все же терраформированная планета безусловно была обитаемой. Телескоп на носу космического судна уже различал белые здания на вулкане Олимп, изогнутые и прямые линии дорог, каменные головы вдоль побережья северного моря и даже индивидуальные перемещения на поверхности, однако не было ни радио-, ни СВЧ-передач – никаких электромагнитных примет технологической цивилизации. Манмут вспомнил слова Ри По про гениев-идиотов.

Выход на марсианскую орбиту через шестнадцать часов, объявил Корос. Следующие двадцать четыре часа будем наблюдать с орбиты. Манмут, подготовь свою подлодку к спуску через тридцать часов.

Да, ответил Манмут по общей связи, переборов желание сказать: «Есть, сэр».

В те двадцать четыре часа, что они кружили по полярной орбите, Марс по большей части был тих.

В кратере Стикни на Фобосе виднелись предметы искусственного происхождения: горнорудное оборудование, остатки магнитного ускорителя, роботы-вездеходы, расколотые жилые купола. Однако все это было остывшее, запыленное, побитое метеоритами и более чем трехтысячелетней давности. Кто бы ни терраформировал Марс за прошлое столетие, они не имели ничего общего с обветшалыми артефактами на внутреннем спутнике.

Манмут видел снимки Марса, когда тот еще был Красной планетой (хотя Манмуту он всегда казался скорее оранжевым, чем красным), но теперь это больше не был красно-оранжевый мир. При пролете над Северным полюсом телескоп позволял разглядеть объекты размером до метра. От полярной шапки льда остался лишь белый островок водяного льда посреди синего северного моря – весь углекислый газ испарился при терраформировании. Над океаном, занимавшим половину северного полушария, закручивались спирали облаков. Горы по-прежнему были оранжевыми, большая часть суши – бурой, но яркая зелень лесов и полей различалась даже невооруженным глазом.

Судно по-прежнему не засекало чужих радаров, ни радиовызовов, ни запросов по фокусированному лучу, лазеру или модулированной нейтринной связи. Напряженные минуты растянулись в долгие часы. Четыре моравека разглядывали поверхность и готовились к спуску «Смуглой леди».

Жизнь на Марсе очевидно была – человеческая или постчеловеческая, судя по виду, а кроме того, здесь обитал как минимум один неизвестный вид – малорослые зеленые работники, которые старательно устанавливали каменные головы. На просторах водных каньонов долин Маринера и вдоль северного побережья белели одинокие паруса; еще несколько корабликов можно было разлить в море, образовавшемся на месте впадины Эллада. На горе Олимп виднелись явные признаки жизни и по крайней мере один высокоскоростной эскалатор на склоне. Камеры сфотографировали с полдюжины летающих машин вокруг вершинной кальдеры Олимпа, а также несколько белых домов и террасированных садов на склонах вулканов Фарсиды – горы Арсии, горы Павлины и горы Аскрийской. Однако никаких других признаков развитой планетной цивилизации обнаружить не удалось. Корос III объявил по общей связи, что, по его оценкам, на четырех вулканах живет не более трех тысяч бледных человекоподобных существ, а в палаточных городках у моря – примерно двадцать тысяч зеленых работников.