Крот Курской дуги (СИ), стр. 35
- Гаврилыч, - окликнул Гриша. - А ты чего пересчитываешь? Мы ж тут все рядом.
- А того, - ответил Прокудин, скручивая самокрутку трясущимися пальцами. - Что я в сорок первом под Орлом так же сидел. И там нас в яме девять человек было. И как кончилось, я вылез и говорю: ну, ребята. А мне отвечают четверо.
Он лизнул край бумажки.
- С тех и считаю. Каждый раз.
Никто ничего не ответил.
А я в тот момент подумал, что за месяц не спросил ни у кого из них, где они были в сорок первом.
***
Позвали через двадцать минут.
Прибежал посыльный - весь белый, с ссадиной через полщеки, - и заорал в траншею:
- Первый взвод! К дороге! Бегом!
У дороги стояли две полуторки.
Возле них - Бабичев без пилотки, с забинтованной левой кистью, и незнакомый капитан из штаба батальона.
Бабичев кричал, потому что говорить было нельзя, не слышно:
- Слушать! Формируется подвижный отряд заграждения! Три отделения! Задача - по вызову выдвигаться в район прорыва и минировать перед танками! Мины в кузове! Старший - старшина Панкратов!
Кто-то из строя спросил, что значит «перед танками».
Бабичев поглядел на него.
- Это значит, - ответил он, - что ставить будем не ночью и не по шнуру.
Витюха оказался рядом со мной в строю и толкнул локтем.
- Ковалёв.
- Ну?
- Ты знаешь, чего такое «минировать перед танками»?
- Догадываюсь.
- Не догадываешься, - он сплюнул. - Я это в мае под Малоархангельском видал, издали. Оно так: танк идёт, а ты у него на пути ставишь. Он тебя видит, ты его видишь. И вся хитрость в том, чтоб ты успел поставить и отползти раньше, чем он до тебя доедет.
- А ежели не успеешь?
- А ежели не успеешь - тебя переедут, - обронил Витюха буднично. - Оно, знаешь, не больно. Оно быстро.
Он помолчал.
- Ты, ежели чего, Соловьёва-то не бери.
- Возьму.
- Дык он же мальчишка!
- Он лучший, кто у меня есть.
Хлыстов пожевал губами.
- Ну, тебе виднее, - заключил он. - Ты только это... ты его вперёд себя не пускай.
Мы грузились восемь минут.
Ящики в кузов, щупы, лопаты, две кошки, моток шнура. Прохоров залез последним, прижимая свою тетрадь к груди обеими руками, - и я вдруг рассвирепел.
- Прохоров! Тетрадь оставь!
- Товарищ командир отделения...
- Оставь, я сказал! Отдай Матвею Кузьмичу на кухню, пусть в котёл спрячет!
- Дык она ж...
- Миша, - я взял его за плечо. - Ежели тебя сегодня зацепит, она с тобой пропадёт. А ежели она останется - по ней ещё десять лет работать будут.
Он побледнел, кивнул и побежал.
Вернулся через три минуты, уже без тетради, и всю дорогу сидел, вцепившись в борт, и глядел в одну точку.
Панкратов рядом обронил:
- Правильно.
- Что правильно?
- Что отобрал. Ему нынче не до бумажки будет.
***
Первый вызов пришёл в восемь.
Полуторка шла по разбитой полевой дороге, и я стоял в кузове, держась за кабину, и смотрел вперёд.
То, что я видел, не укладывалось в голове.
Слева, километрах в двух, горела деревня. Не дома - вся деревня, целиком, чёрным столбом до самого неба, и столб этот не рассеивался, а стоял.
Над нами, довольно низко, шли самолёты. Много. Шли на восток спокойно, строем, и я сперва подумал, что наши, а потом разглядел жёлтые концы плоскостей.
Впереди, за гребнем, било и било.
И по обочинам, навстречу нам, шли люди.
Немного - не толпа, не бегство. Шли по одному и по двое. Раненые, перевязанные чем попало. Один без гимнастёрки, в одной нижней рубахе, вёл под руку другого. Кто-то сидел у обочины и просто сидел, глядя себе под ноги.
Один боец шёл посередине дороги, прямо на нас, и нёс на руках второго - не тащил, а именно нёс, как носят детей. Полуторка притормозила, шофёр высунулся, что-то крикнул. Тот даже не поднял головы. Обошёл машину и пошёл дальше.
- Слышь! - заорал ему вслед Фрол, свесившись через борт. - Слышь, положи его в кузов, мы назад пойдём - заберём!
Боец не обернулся.
- Дык он же не дотащит! - Фрол повернулся к нам. - Тут до санбата шесть вёрст!
- Дотащит, - обронил Прокудин, не глядя.
- Дык шесть вёрст!
- Дотащит, - повторил печник. - Ты на руки его погляди, как он его держит. Такие доносят. А ежели не донесёт - так всё одно донесёт, только уж не в санбат.
Гриша смотрел на всё это, вцепившись в борт, и лицо у него было такое, что я подошёл и встал рядом.
- Гриша.
- А? Чего?
- Ты на них не смотри, слышишь.
- А куда смотреть?
- На меня смотри. Или под ноги. Мы сейчас работать будем, а работать надо на пустую голову.
Он кивнул.
Через минуту спросил:
- Петь, а наши-то держат? Ты ж видишь дальше меня, ты повыше стоишь.
- Держат.
Я тогда не знал, держат или нет. Я вообще ничего не знал - ни сколько немцев, ни где они, ни что будет к вечеру.
Знал только, что этому мальчишке надо ответить «держат».
Остановились у балки, за низким гребнем.
Дальше дороги не было - дальше была высота, а на высоте наш передний край, и от него до нас метров шестьсот открытого ската.
Из балки вылез майор - не наш, пехотный, чёрный от гари, с автоматом на груди и с рассечённым лбом, залепленным чем-то бурым.
- Сапёры?
- Сапёры, - отозвался Панкратов. - Отряд заграждения.
- Слава те господи, - выдохнул майор и вдруг схватил старшину за руку обеими своими. - Слава те господи, а то я уж думал, про меня забыли.
Он потащил его на гребень.
Мы полезли за ними - я, Хлыстов, Гурьев.
С гребня было видно.
Внизу и правее лежала неглубокая ложбина, а за ней - наш передний край. Вернее, то, что от него осталось: сплошная перепаханная полоса, где траншею было уже не разобрать.
А в ложбине стояли танки.
Стояли - не шли. Штук восемь или девять, и три из них горели, и от горящих тянуло чёрным, стелющимся по земле.
- Стоят? - переспросил Панкратов.
- На минах встали, - отозвался майор. - На ваших же полях, майских. Два подорвались, остальные боятся. Второй час чухаются, и я на них молюсь, чтоб чухались подольше.
- Так и хорошо!
- Хорошо, - согласился майор. - Только они себе ход нашли. Вон, гляди, левее.
Он показал.
Левее, где ложбина сужалась, шла тропа - старая межа, которую в мае, видимо, поленились заминировать, потому что она узкая и по ней танк вроде бы не пойдёт.
Танк по ней шёл.
Один. Медленно, ощупью, сваливаясь гусеницей в промоину и выбираясь обратно. За ним, метрах в трёхстах, ждали остальные.
- Пройдёт, - обронил майор. - Пройдёт и остальных проведёт. А у меня из противотанкового - два ружья и одна сорокапятка, и сорокапятку раздавили в шесть утра вместе с расчётом.
Панкратов смотрел на межу.
- Далеко, - обронил он.
- Четыреста метров, - отозвался майор. - По открытому.
- Простреливается?
- Насквозь. У них там пехота залегла, и пулемёт у них где-то справа, я его засечь не могу.
Старшина повернулся ко мне.
Он ничего не сказал. Просто повернулся и посмотрел, и я понял всё, что он хотел сказать, и он понял, что я понял.
- Ерофей Ильич. Тридцать штук хватит.
- Хватит двадцати.
- Тридцать. Двадцать под гусеницу и десять по бокам, чтоб не объехал.
- Кого возьмёшь?
Я оглянулся.
Отделение сидело у полуторки в редком кустарнике: Прокудин, ливенские, Тагир, Гриша, Прохоров без тетради. Все смотрели на меня.
Я очень хорошо помню эту секунду.
Помню, как подумал: сейчас я скажу три фамилии, и через час одной из них может не быть, и назову эти фамилии я, своим голосом, вслух, и никто другой.
В прошлой жизни я такого не делал ни разу. В прошлой жизни я ходил сам.
- Юсупов, - выговорил я. - Соловьёв. Прокудин.
Они встали.
Все трое - одновременно, без единого слова.
- Гаврилыч - старший над переноской. Тагир - тащишь два ящика. Гриша - со мной.