Крот Курской дуги (СИ), стр. 20
- А вы двадцать два.
Северцев неожиданно улыбнулся.
Улыбка у него оказалась быстрая, смущённая, совсем не начальственная - будто его на чём-то поймали и ему стало неловко.
- Логично, - признал он. - Идёмте. Только уговор: вы там ничего не трогаете, вообще ничего, даже локтем. Вы там смотрите.
- А вы?
- А я тоже смотрю, - обронил он. - Я, Ковалёв, второй день ничего не трогаю. Я вообще предпочитаю сперва месяц смотреть, а потом минуту трогать, только мне месяца никогда не дают.
***
Спускались вдвоём.
Панкратов остался у входа с верёвкой, обвязанной вокруг моего пояса, и вид у него при этом был такой, что лучше бы он ругался вслух.
Погреб оказался большой.
Метров пятнадцать в длину, три с половиной в ширину, с кирпичным сводом - старая, хорошая работа. Свод держал, хотя изба над ним сгорела дотла.
И он был полон.
Ящики стояли рядами от пола до половины свода, по обе стороны от узкого прохода посередине. Штабель слева, штабель справа, между ними метр.
Северцев поднял «летучую мышь» повыше.
Свет пополз по доскам, по чёрным готическим буквам на боках, по выжженным клеймам с орлами.
- Господи боже, - проговорил капитан очень тихо.
Он редко поминал Бога. Раза три за всё время, что я его знал, и все три раза я запомнил.
Мы пошли по проходу - медленно, глядя под ноги и по сторонам. Я держал фонарик, он лампу.
- На пол смотрите, - обронил он и я кивнул.
Я смотрел на пол. Земляной, утоптанный, и по нему шла светлая полоса посередине - тропинка, натоптанная многими ногами за много ходок.
Носили долго. И носили спокойно, не торопясь.
На середине погреба Северцев остановился.
- Вот.
Я поднял голову.
Прямо над нами, в своде, между кирпичей были заведены доски - те самые плахи настила. Дорога проходила ровно тут. Я мысленно отсчитал шаги от околицы и понял, что стою под шестьдесят четвёртым.
- Товарищ капитан. А зачем они настил положили? Свод бы и так выдержал.
- Не выдержал бы, - качнул головой Северцев. - Свод рассчитан на телегу с сеном. А по дороге пойдут гаубицы, а гаубица - это две с половиной тонны на ось.
Он поднял лампу выше.
- Они его усилили. Понимаете? Они не просто дорогу заминировали. Они её починили и укрепили, чтобы она гарантированно выдержала полк - и провалилась ровно тогда, когда надо.
Я стоял под пятнадцатью шагами дороги, между двух штабелей, и чувствовал, как по спине идёт холодная полоса.
- Тут инженер работал, - выговорил я.
- Тут работал очень хороший инженер, - поправил Северцев.
Мы прошли погреб до конца и вернулись.
Ни проводов, ни ящика с механизмом, ничего, что бросалось бы в глаза.
- Ищем завтра, - решил капитан. - С людьми и при свете. Нынче только смотрим.
Он повернулся к выходу.
Я поднял фонарик - просто чтоб напоследок окинуть свод, - и луч скользнул по кирпичу над дальним штабелем.
- Стойте, товарищ капитан.
- Что такое?
- Свет сюда дайте. Вон туда, повыше и левее.
Северцев поднял лампу.
На кирпичах, на высоте человеческого роста, в дальнем углу, было написано.
Углём. Три строки. Буквы аккуратные, ровные, с наклоном, готические, выведенные не спеша - так пишет человек, которому некуда торопиться и который любит, чтоб получалось красиво.
Под тремя строками стояла дата и что-то вроде росчерка.
Мы стояли и смотрели.
- Вы по-немецки читаете? - спросил я.
- Плохо. А готический шрифт - совсем скверно. У меня в институте один семестр был, и тот я прогулял, о чём с тех жалею примерно каждый месяц.
- Что тут написано?
Он приблизил лампу почти вплотную, сощурился и стал водить пальцем по воздуху под строчками.
- Дата, - определил он. - Девятое марта сорок третьего.
- А выше?
Северцев молчал долго.
- Не разберу, - признался наконец. - Тут два слова, потом ещё что-то длинное. Второе слово, кажется... «цвайтен». Второй.
- Второй?
- Или «для второго». Не поручусь, Ковалёв. Я правда плохо читаю.
Я вытащил из кармана огрызок химического карандаша и третью обёртку - я к тому времени уже таскал бумагу всюду, как курильщик таскает спички.
И стал переписывать.
Буква за буквой, не понимая ни единой, просто срисовывая, как срисовывают орнамент с наличника: петельку за петелькой, наклон за наклоном, где толще, где тоньше.
Северцев держал лампу и не мешал.
Когда я дошёл до росчерка внизу, рука сама остановилась.
Росчерк был не подпись. Одна буква - большая, размашистая, с длинным хвостом, уходящим вниз и влево.
Латинская «H».
- Ковалёв, - обронил Северцев над моим плечом. - А зачем вы это переписываете? Мы всё равно не прочтём.
Я подул на бумагу, чтоб не смазался карандаш, и сложил её вчетверо.
- Затем, товарищ капитан, что человек, который такое строит, обязательно должен где-нибудь подписаться. Не может он не подписаться. Ему это нужнее, чем нам.
Северцев помолчал.
- Знаете, - проговорил он совсем другим голосом. - А ведь у меня в отделе лежит второй такой случай. Февральский, под Малоархангельском.
- И там тоже было написано?
- Не знаю, - обронил он. - Тогда никто не смотрел на свод.
***
Механизм нашли на третий день.
Не в погребе - в дороге. Северцев с самого начала твердил, что искать надо не там, где страшно, а там, где по уму.
Под настилом, между третьей и четвёртой плахой, лежали два устройства, соединённые с зарядом.
Вынимал их Северцев. Шесть часов.
Я стоял в двух шагах и подавал, что скажут, и это были самые длинные шесть часов в моей жизни, потому что помочь я ничем не мог.
Он всё время бормотал. Тихонько, себе под нос, вроде как разговаривая с тем, что у него под руками.
- Так... а вот так мы не будем... нет, не будем, и не проси... а вот здесь мы сперва поглядим... ага... ага, вот ты какой у нас... ну куда ж ты денешься...
В четыре пополудни он вылез из ямы, сел на край и свесил ноги.
- Всё.
Потом снял очки и очень долго тёр глаза кулаками, как ребёнок, которого разбудили среди ночи.
- Товарищ капитан. А на что оно было?
- На нажим, - отозвался он, не отнимая рук от лица. - На нажим, Ковалёв, и на большой нажим. Пехота бы прошла и не заметила. Обоз бы прошёл. Полуторка, я думаю, тоже прошла бы.
- А гаубица?
- А гаубица нет.
Он надел очки и посмотрел на меня.
- Вот вам и весь расчёт, - прибавил он. - Три недели тут ходили люди, и все живые. Потому что он ставил не на людей.
***
Разгружали погреб ещё двое суток.
Работала вся рота. Носили на руках, по одному ящику, цепочкой, с интервалом в двадцать шагов, и складывали в лощине за гребнем.
Носили молча.
Даже Хлыстов, который вообще не умел молчать больше пяти минут, за эти двое суток не произнёс, кажется, ни слова.
Северцев считал.
Он стоял с планшетом у самого выхода из погреба и ставил чёрточку за каждым ящиком. Ни разу не отлучился, ни разу никому не передал. Ел стоя, из котелка, который приносил ординарец, и жевал, не отрываясь от бумаги.
На вторые сутки к нему подошёл Гриша.
- Товарищ капитан, разрешите обратиться.
- Обращайтесь.
- А чего вы всё считаете-то?
Северцев поднял на него глаза.
- А как же не считать?
- Дык оно ж всё равно наше теперь. Чего его считать, ежели оно наше.
- Соловьёв, - Северцев поставил очередную чёрточку. - Вот вы сейчас сколько ящиков вынесли?
- Не знаю. Много.
- А ежели я вам скажу, что вы вынесли сорок один?
Гриша захлопал глазами.
- Дык вы ж не считали, сколько я!
- Считал. - Капитан перевернул лист и показал. - Вот, глядите: тут у меня по людям. Вы - сорок один. Юсупов - шестьдесят три, он по два берёт, я ему запрещал, а он всё равно. Хлыстов - тридцать восемь.
Гриша уставился в лист с полным изумлением.
- А зачем вам по людям-то?