Крот Курской дуги (СИ), стр. 19

Витюха фыркнул.

- Ерофей Ильич, а нас чего не спрашивают?

- А чего вас спрашивать? Вы ж рядовые.

- Дык мы ж там были!

- Были, - подтвердил старшина. - А спрашивать будут не тех, кто был, а тех, у кого погоны.

Он приоткрыл один глаз.

- Ты, Витя, не серчай. Оно так всегда. Ты, ежели хочешь, чтоб тебя спрашивали, дослужись сперва до старшины, а лучше не дослуживайся, потому что старшину спрашивают только когда виноватого ищут.

К четырём Гриша уснул. К пяти уснул Витюха. Панкратов дремал с самого начала.

Я не спал.

Я сидел и слушал, как в тридцати метрах семь человек три часа обсуждают то, что можно было решить за десять минут, и понимал, что этот механизм я узнаю. Я его в той жизни видел, и он выглядел точно так же, только вместо брезента был кондиционер, а вместо карты ноутбук.

***

Северцев приехал в шесть.

Приехал на «виллисе», забрызганном грязью по самые стёкла, - первом «виллисе», который я увидел в этой жизни.

Он вылез, не дожидаясь, пока машина встанет, и пошёл к брезенту, на ходу поправляя очки. Худой, сутуловатый, в выгоревшей добела гимнастёрке с капитанскими погонами. Очки в железной оправе, одна дужка примотана суровой ниткой.

Под брезентом ему что-то стали докладывать.

Он послушал минуты две, потом поднял руку.

- Простите. Кто нашёл?

Наступила пауза.

- Обнаружение произведено силами первого взвода, - начал кто-то. - В составе...

- Я не спрашиваю, чьими силами, - перебил Северцев. - Я спрашиваю: кто конкретно. Который человек. Фамилия.

Ещё пауза.

- Ковалёв! - крикнул от стола Бабичев. - Ковалёв, ко мне!

Я поднялся и пошёл.

И, пока шёл эти тридцать метров, чувствовал на себе семь взглядов, из которых ни один не был добрым, - потому что для семи человек под брезентом я был не сапёром, а неудобством.

- Красноармеец Ковалёв.

- Северцев. Инженерный отдел армии. - Он мельком пожал мне руку, и рукопожатие у него оказалось быстрое и сухое. - Схема есть?

- Есть.

- Давайте, давайте.

Я протянул обёртку.

Он развернул её, поднёс к очкам почти вплотную - и замер.

Смотрел долго, поворачивая бумажку то так, то этак. Потом снял очки, протёр их подолом гимнастёрки, надел обратно и посмотрел снова.

Под брезентом стояла тишина.

- Это вы рисовали?

- Я.

- Вот это что? - Он ткнул ногтем.

- Труба третьего двора. Ориентир.

- Почему труба, а не колодец?

- Колодец из-за плетня не отовсюду видать. А трубу видать всегда, с любой точки. И она подправлена сверху, кирпич подложен.

Северцев поднял глаза.

- Кем подправлена?

- Не знаю. Но не в прошлом веке. У остальных семи верх обколот, а у этой целый.

Он молчал секунды три.

- Дальше. Цифры сбоку что?

- Шаги от околицы. Свои. Я шаг на дороге мерил, у меня семьдесят пять сантиметров, ежели не спешить.

- А обведённое трижды?

- Шестьдесят четвёртый шаг. Там начинается пустота под настилом.

Северцев очень медленно опустил бумагу.

И повернулся к столу.

- Товарищи, - проговорил он. - Я вас три часа слушал по телефону, а тут стою десять минут. Так вот, чтоб не было недоразумений.

Он поднял обёртку двумя пальцами, как поднимают что-то хрупкое.

- Вот это - формуляр минного поля. С привязкой к двум постоянным ориентирам, с промером в шагах, с указанием обнаруженного по номерам и с отдельной отметкой на главном. Всё, что положено по наставлению, и ничего лишнего.

Он оглядел стол.

- Составлен красноармейцем. На обёртке от пшённого концентрата.

Полковник с планшетом кашлянул.

- Товарищ капитан, вы бы...

- Я бы, - согласился Северцев. - Я бы, товарищ полковник, очень бы хотел получить объяснение, почему в дивизионном сапёрном батальоне формуляры не ведутся, а на обёртке от концентрата - ведутся.

Он повернулся к Бабичеву.

- Лейтенант, у вас в роте так все делают?

Бабичев побагровел до ушей.

- Никак нет.

- А почему?

- Бумаги нет, товарищ капитан.

Северцев ничего на это не ответил.

Аккуратно сложил обёртку и убрал в планшет - к себе, насовсем.

Ту бумажку я потом видел ещё один раз в жизни, при обстоятельствах, о которых расскажу позже.

***

Работали двое суток.

Северцев с первого же слова запретил трогать настил.

- Сверху не пойдём, - объявил он на совещании, которое проходило уже без брезента и без полковника, в воронке на околице, при трёх слушателях. - Мы не знаем, на что оно поставлено. Может, на нажим. Может, на разгрузку. Может, на срок.

- На срок? - не понял Панкратов.

- На срок, старшина. Химический замедлитель. Ставят, уходят, а оно себе стоит и ждёт. Неделю, две, месяц.

- И сколько ждать может?

- По-разному. Я видел на два месяца. В трофейном сборнике писали про полгода, но сам не встречал и, честно скажу, не хотел бы.

Гриша тихо охнул.

- Значит, идём сбоку, - продолжал Северцев, будто и не слышал. - Погреб кирпичный, свод старый, дореволюционной работы, на извести. У всякого погреба есть вход. Найдите мне вход.

Вход нашли на второй час.

Со двора третьей избы, заваленный обгорелым срубом и присыпанный сверху землёй. Немцы не поленились сделать это так, чтобы выглядело естественно: венцы лежали ровно так, как падают венцы при пожаре.

Почти.

- Ерофей Ильич, - позвал я. - Гляньте на нижнее бревно.

Панкратов глянул.

- Пилено, - определил он.

- Пилено. А пожар пилой не работает.

Северцев подошёл, присел, потрогал спил ногтем и вдруг тихо, себе под нос, произнёс:

- Ах ты какой аккуратный. Ах ты умница.

- Товарищ капитан?

- Ничего, ничего. - Он поднялся. - Разбираем.

Завал разбирали сутки.

Разбирали руками, по одному бревну. Каждое обвязать верёвкой, отойти на тридцать метров, тянуть.

Северцев стоял в стороне и считал вслух.

Я сперва не понял зачем, а потом сообразил: он считал, чтобы люди не спешили. Ровный счёт со стороны задаёт темп надёжнее любого окрика, потому что на окрик человек огрызается, а под счёт подстраивается сам, не замечая.

- Ра-аз... два-а... три-и... Тянем.

Бревно ползло, кроша обугленную кору.

- Стоп. Осмотр.

Я подходил, смотрел, возвращался.

- Чисто.

- Следующее.

Дважды было не чисто.

Первый раз - проволочка под нижним венцом, привязанная к бревну так, что стронешь бревно - потянешь её.

Второй раз - то, чего я до этого не видел ни разу: тонкая пластинка под концом бревна, придавленная его весом.

Я лежал перед ней на животе, светил трофейным фонариком с синим стеклом и минуты две не мог сообразить, что вижу.

Северцев подполз, посмотрел и произнёс только:

- Ага.

- Что «ага», товарищ капитан?

- На разгрузку, Ковалёв. Покамест давит - молчит. Уберёшь груз - сработает.

Я вспомнил, как утром мы едва не потянули это самое бревно первым, потому что оно лежало удобнее всех и торчало концом наружу.

- Товарищ капитан.

- Ну?

- А вы почему его первым не велели тянуть?

Северцев поправил очки указательным пальцем.

- Я его не то чтобы не велел. Я вообще никогда не тяну то, что лежит удобно.

- Почему?

- Потому что удобное для нас с вами кладут. - Он пожал плечами. - Специально кладут, чтоб мы за него взялись. А неудобное - оно само так легло, ему до нас дела нет.

К вечеру вторых суток вход открыли.

Полукруглая кирпичная арка, забитая землёй по грудь. За ней темнота и холодный сквозняк, пахнущий погребом: сырой глиной, картофельной гнилью и ещё чем-то кислым и знакомым, чего я сперва не признал.

Потом признал.

Тол.

- Значит, так, - Северцев снял планшет и передал его Бабичеву. - Пойду я.

- Товарищ капитан, - подал голос я.

- Что такое?

- Со мной.

Он посмотрел на меня поверх очков.

- Ковалёв, вы сегодня восемнадцать часов на ногах.