Тени Грейфолла. Дилогия (СИ), стр. 42
— Кровь! — охнул распорядитель дуэли, глядя, как по лицу проигравшего стекают темные капли. — Первая кровь! Дуэль окончена!
Тишина стояла такая, что было слышно, как оседает потревоженный песок и капает с подбородка Дитриха кровь. Лучший клинок города и герой войн с герцогствами стоял посреди дуэльного зал с разбитым носом, обезоруженный, с погасшим защитным полем, и его лицо медленно приобретало выражение человека, у которого выбили землю из-под ног. Вся дуэль заняла меньше десяти секунд, и рассказывать о ней было решительно нечего. Не было ни боя, ни красивого обмена ударами звенящих клинков, ни благородной раны, о которой можно упоминать в свете. Всё кончилось лишь разбитым носом — травмой из подворотни, какую мальчишки приносят домой с улицы. И ни один из трех сотен свидетелей не смог бы внятно объяснить, как именно человек без капли дара голыми руками продавил магическое поле выпускника академии.
Себастиан наклонился к бывшему однокашнику, понизил голос так, что услышал его только Дитрих, и произнёс:
— Ты дрался с истребителем ранга «А» и отделался разбитым носом, завтра об этом будет говорить весь город, и говорить с уважением. Мы квиты, лер Хаген. Два креста за десять лет, я слышал о твоих успехах: ты стал достойным человеком, и мне жаль, что дорога к этому началась с желания мести за мою глупую шутку. С другой стороны, если бы я не опозорил тебя на весь город, то ты мог никогда не стать героем. Поэтому ты должен сказать мне спасибо.
Он выпрямился, кивнул побледневшему мэтру Октаву, и покинул дуэльный зал под гробовое молчание галереи, которое где-то на середине пути взорвалось гулом множества голосов разом. Но Себастиана не особо интересовала реакция всех этих людей, он лишь хотел продолжить прерванный разговор с Оттоном.
Западный балкон встретил его прохладой, запахом дождя и одинокой фигурой у балюстрады. Старый друг стоял спиной к дверям, глядя на огни города, расстилавшиеся внизу до самой Гавани, и не обернулся на шаги.
— Десять секунд, — произнес он вместо приветствия. — Мне уже доложили. Бедный Хаген готовился к этой дуэли десять лет, а ты потратил на нее всего несколько вздохов.
— Он сам напросился.
— И его нельзя за это винить. — Оттон отпил из бокала и наконец повернулся. Здесь, вдали от партнеров и публики, его лицо впервые за вечер выглядело просто усталым. — Знаешь, о чем я думал, пока ты там разбирался с прошлым? О том, что из нас двоих покойником десять лет числился ты, а умер на самом деле я. Смешно. Пока ты был жив, я не просыхал неделями, отец ставил на мне крест, как на наследнике нашего семейного состояния, и правильно делал. А потом не стало вас. Тебя и… вашей семьи. И что-то во мне закончилось, Себастиан. Насовсем. Я месяц не выходил из дома, а когда вышел, обнаружил, что не могу больше ни пить, ни смеяться, ни прожигать жизнь, как мы делали раньше. Тогда я уехал в Магическую Академию, и с головой погрузился в учёбу просто чтобы не думать ни о чём.
— Боевая магия, как мы хотели?
— Нет, по целительской линии, как все де Старды, — к удивлению Себастиана, ответил Оттон. — Я решил выбрать сферу, которая поможет развивать наш семейный бизнес.
— Неожиданно взвешенно. Как будто после моей смерти ты поумнел.
— А потом умер отец, — продолжил Оттон. — И мне пришлось взять на себя семейные дела де Стардов, потом разбираться с долгами и решать другие проблемы. Люди и правда считают, что я изменился к лучшему, но они понятия не имеют, о чем говорят.
Он умолк, глядя на огни города внизу. Себастиан молчал тоже, потому что в этот момент, на холодном балконе, под далекую музыку из зала, у него в голове с тихим щелчком встала на место деталь, которая не давала покоя с первого дня в городе. Смотритель кладбища говорил о молодом человеке, приходившем к склепу де Грейвов несколько раз в год, много лет подряд. Саркофаг Лианы, единственный из всех, был чист от пыли.
А ведь Оттон всегда замолкал, когда в комнату входила Лиана. Смотрел в сторону. Краснел, что с ним случалось крайне редко. Таскал ей засахаренные фиалки под видом «случайно купил лишние» и однажды едва не избил приятеля, неудачно пошутившего про ее веснушки. Шестнадцатилетний Себастиан считал это забавным. Двадцатисемилетний Себастиан, стоя на балконе рядом со старым другом, отчётливо понял — это именно он вот уже десять лет носит свежие цветы на могилу его сестры.
— Оттон, — ровно произнес он. — Это ведь ты ходишь к ним. В склеп.
Оттон не ответил. Он смотрел на огни города, и костяшки его пальцев побелели, сильнее сжав перилу балюстрады.
Глава 17
Оттон молчал долго. Внизу шумел город, из зала глухо доносился гул многочисленных голосов, а он все смотрел на огни. Себастиан уже решил, что ответа не будет, когда тот наконец заговорил, ровно и бесцветно:
— Да. Я хожу туда. Несколько раз в год, слежу, чтобы смотритель не запускал склеп. Нынешние де Грейвы не особенно заботятся о могилах, им и так хватает проблем. А кто-то же должен был навещать… — Он допил остатки вина одним глотком. — Её… их… всех вас.
Запинка повторилась, крошечная, на полвздоха, и Себастиан ее услышал. Но дожимать не стал.
— Спасибо, — только и произнес он.
— Не благодари. И не возвращайся к этой теме, сделай одолжение. — Оттон отставил пустой бокал на балюстраду и одернул сюртук. — Иди. У тебя там очередь из желающих посмотреть на восставшего из мёртвых. Не разочаровывай публику.
— Да плевать на них, — отмахнулся Себастиан. — Лучше скажи, где найти твою сестру. Я хотел перекинуться с ней парой слов.
— Надеюсь, эти слова отличаются от того, что ты любил говорить ей раньше, — без тени улыбки, скорее с предупреждением, проговорил Оттон.
— И в мыслях не было.
— Ладно, она увела баронессу Клемм в зимний сад. Но будь сдержанней, в отличие от нас с тобой, она ничуть не изменилась, осталась такой же мягкой и ранимой девушкой.
Оставив Оттона на балконе, Себастиан спустился по лестнице в зимний сад. Старенькая баронесса обнаружилась спящей в плетеном кресле среди кадок с папоротниками, а Алана сидела рядом с закрытой книгой на коленях, не читая, и подняла глаза раньше, чем он успел ступить на дорожку. Словно ждала.
— Лер де Грейв. Вы заблудились?
— Я заблудился задолго до своей мнимой смерти, леди Алана. С тех пор, собственно, и плутаю. — Он остановился в трех шагах, не садясь. — А сюда я пришел, чтобы поговорить с вами. Тем летом, в саду вашего отца, я произнес слова, которые не имел права произносить ни при каких обстоятельствах. Я был самовлюблен и жесток, и худшее в этом то, что мне нравилось доводить вас до слёз. Я не прошу прощения, потому что такое не прощают. Я просто хочу, чтобы вы знали: я помню каждое слово, и за каждое мне очень стыдно.
Алана выслушала его не перебивая, со спокойным, почти безмятежным лицом, и в тишине зимнего сада было слышно, как посапывает баронесса и капает вода с папоротников.
— Вы удивитесь, лер де Грейв, но я давно никого не виню, — произнесла она наконец. — Я научилась прощать. — Она аккуратно разгладила страницу книги. — А вам я скажу одну вещь, раз уж у нас вечер откровенности: как бы отвратительно вы себя не вели десять лет назад, вы заплатили тяжёлую цену за все свои грехи. Никто не посмеет спросить с вас больше.
Баронесса Клемм всхрапнула, вскинулась в кресле и обвела зимний сад мутным взором.
— Кого-нибудь убили на дуэли? — с надеждой осведомилась она.
— Нет, леди Клемм, — невозмутимо успокоила ее Алана. — Дуэль была лишь до первой крови, а вы все проспали.
— Безобразие. В мое время дрались только на смерть. — Баронесса смерила Себастиана взглядом, узнала, хмыкнула и закрыла глаза обратно, пробормотав напоследок: — Весь в деда. Тот тоже приходил на балы одетый, как на охоту, и постоянно устраивал дуэли.
Алана подняла на Себастиана глаза и улыбнулась мягко, как сиделка тяжелому больному.
— Ступайте, лер де Грейв. Уверена, у вас есть множество куда более важных дел, чем болтать здесь со мной ни о чём. А лучше проведите этот вечер спокойно, без дуэлей и копания в прошлом.