Речной Князь 6 (СИ), стр. 47
А стена уже встречала.
Сверху ударили луки, и передние на отмели посыпались. Волна смялась у самого подножия, вскипела, заметалась вдоль камня. Городские били в упор, зло, жадно, и до воды долетал их хриплый рёв и ругань. Счастливый рёв людей, до которых дошло, что нынче не их день умирать.
— НАДДАЙ! — грохнула моя палуба.
Гребцы повскакивали с лавок. Махали, орали через воду:
— Наддай, городские-е! Гости к вам! Встречай!
— Слева заходят! Слева, вон побежали!
Кувалда свистел в два пальца так, что закладывало уши. Луня прыгал у ларя. Даже Клещ гаркнул что-то через реку. Стена не слышала, куда там, — но палубе было всё равно, потому что два берега, друг с другом не знакомые, лупили одного врага и орали, как родня.
А я смотрел на дым.
Река несла мне из-за плотины то, чего глазам было не видать. В кармане разбирали вёсла. К трём крупным ладьям стягивались уцелевшие струги — шесть бортов, — выстраиваясь в порядок. Струги вперёд и по бокам. Лодьи за ними, в затылок.
Значит, решили под живыми щитами выйти, паскуды.
Ветер стоял низовой, в лоб беглецам, так что паруса им нынче не помощники, пойдут на одних вёслах, против ветра. Через один-единственный прогал у правого края плотины. Узкие ворота, тихий ход — и мой борт рядом с их дорогой.
Долгая стрельба у меня будет. Хорошая.
Я поднял руку, и Волк на «Нави» увидел сразу, потому что он ждал. Я показал — два пальца к дыму, потом широким махом вниз по реке. Вниз, дальше и правее. Твоё — то, что вырвется.
Волк глядел один вздох. Понял, кивнул, обернулся к Щукарю — и «Навь» покатилась вниз по течению, на дальний рубеж, освобождая мне всю воду перед прогалом. Разумный зверь. Теперь он примет тех, кто сможет вырваться.
Гнусу знак был проще: рука на него, рука на дальнюю кромку. Мелководье стеречь, куда нам хода нет. Гнус закивал так, что чуть шапку не обронил, и струг его пошёл вдоль отмелей.
— Клещ. — Я говорил тихо, и палуба стихала следом за голосом. — Правый табань. Разворот. Кладу борт на прогал.
«Разящий» покатился и встал всем бортом к дымной завесе, к единственным воротам, куда мог выплеснуться враг. Хвощ лежал на колоде. Кутырь навёл кормовое. Ядра сидели в стволах, стаканы стояли у ног расчётов рядком, как поленья у печи.
— Сколько до прогала? — спросил Хвощ, не отрываясь.
— Около восьмидесяти. Бьёте по моему слову, поочерёдно. Лодьи никуда не денутся — им против ветра бежать, а против ветра от ядра не убежишь.
— Понял… — Хвощ огладил ствол ладонью. — Слыхала, милая? Никто не уйдёт необласканным.
Стало тихо. Орда выла под дальней стеной, стена отвечала луками, а наше лежало впереди, в дыму.
По воде ударили множество вёсел.
— Пошли, — сказал я. — Готовьсь!
Первым из дыма вышел струг.
Он выгребал из прогала против ветра, зарываясь носом. Сидел высоко, шёл порожним, гребли там вполсилы. Пустили вперёд как щит — принять первое ядро.
— Идёт! — Луня взвился у ларя. — Первый пошёл! Кормчий, идёт!
— Вижу. Не ори — припас считай.
За первым вылез второй. Следом третий. А в прогале, ещё в дыму, шли большие — три больших корпуса сбились с остальными стругами в кучу, и куча, вывалившись из ворот, повернула вниз по течению. Мимо нас. Правыми бортами к моим стволам, во весь профиль.
Не на меня шли — мимо меня. Только мимо меня нынче дорога платная.
— Клещ! Малый ход, сползаем следом! Борт держать!
— Есть борт держать! Навались, родимые, — работа пришла-а!
И палуба выдохнула всей грудью, словно кузня перед первым ударом. Хвощ лёг на колоду. Кутырь прилип к кормовой. Стаканы стояли у ног рядком, ядра горкой, и Прон уже держал картуз.
— Хвощ. Ближний струг. — Я повёл потесью на полпальца. — За посад.
— За поса-ад… БЕЙ!
Гром. Ядро ударило струг в борт у самой воды и лопнуло — доски внутрь, крошево по гребцам, и струг осел, черпая дырой на ходу. Течение поволокло его боком.
— ЕСТЬ! — грохнула палуба. — Первому — есть! Принимай, река-а!
— Банник! — Хвощ уже орал через плечо. — Картуз! Живей, родные, — очередь стоит!
— Кутырь! Второй твой! За полон!
— За поло-он!.. БЕЙ!
Столб встал у борта второго щита. Их окатило, качнуло — вскользь прошло.
— У-у, зараза! — Палуба охнула. — Ушёл! Ушёл, гад скользкий!
— Не скули — заряжай! — Кутырь сам хватил кулаком по колоде. — С реки не уйдёт!
— Ор-рудие готовьсь!
Такт пошёл. Гром — команды — банник — гром. Носовое, кормовое, внахлёст, без единого сбоя, и между громами палуба жила. Луня рубил счёт саженей, гребцы под вёслами рычали в лад гребку, Бес у ларя провожал каждое ядро злым присвистом. Куча гребла против ветра, теряя корабли — щиты, а мы сползали рядом малым ходом, и ветер, что бил им в лоб, нам ложился в корму. Они рвали жилы — мы шли вполсилы.
Хоть до вечера так, соколики. Только вы до вечера не сможете.
Из дыма выползла широкая лодья под кабаньим прапором. Борта в наростах из щитов в два ряда, вёсел целый лес и весь этот профиль вплывал в мой сектор, как сом в вершу.
Палуба увидела прапор — и взревела:
— Кабан! Кабан пошё-ол!
— Хвощ! Твой! В скулу ему — за межу! За порубежье, что продал!
— За межу-у, толстый!.. Стой, милая… БЕЙ!
Ядро вошло кабану в правый борт у воды. Крошево хлестнуло по лавкам, через воду донёсся вой, передняя гребь встала — живые шарахались с посечённых мест, дыра черпала. Лодья осела носом, сбавила ход, но шла. С палубы огрызнулись луками. Стрелы застучали по щитам. Кто-то охнул.
— Держит! — Хвощ аж привстал. — Ах ты боров толстокожий!
— По кускам его! Кутырь — в корму!
— Веду-у!.. БЕЙ!
Гром. Корма кабана брызнула — правило в щепу вместе с теми, кто при нём стоял. Лодья ослепла, её повело, течение взяло битый корпус и поставило поперёк потока. Кабан закрутился боком, а бегущая куча лодей обтекала его, даже не глядя.
— ГОТОВ! — Палуба плясала. — Крутится! Приплыл, толстый, приплы-ыл!
— Кланяйся теперь! Кланяйся, порубежник!
— Не готов — стоит, — оборвал я. — После доберём. По куче — работаем!
А вдоль правой кромки, по мелкому, рвали двое. Струг — и за его кормой узкая ходкая лодья под красной птицей. Глеб бежал. Покуда кабан собирал ядра, птица выжала по самому краю и гребцы её рвали воду так, что пена летела выше борта.
Я вёл его от самого прогала и ждал когда он поверит, что проскочил.
— Красный уходит! — Клещ тыкал рукой. — Кормчий! Гнус не удержит!
— Гнусу он не по зубам. И не надо.
Гнусов струг огрызнулся и отвалил с дороги. Глебова лодья вылетела на разгон, и с её кормы уже видели чистую воду. Реку. Волю. Жизнь.
А на чистой воде стояла «Навь».
Я поймал вздох, когда её увидели с Глебовой лодьи. Гребь сбилась, лодья рыскнула — справа мель, слева я, позади свалка. А «Навь» уже брала ветер всеми тремя парусами.
Ветер, что бил беглецам в лоб, Волку ложился в спину.
— Попалась птичка! — взвыл Бес.
Палуба грохнула хохотом и тут же осеклась о мой голос:
— Рано ржать — двое больших на воде! Хвощ, Кутырь — разбираем по одному!
Я повёл потесью, и «Разящий» покатился за уходящей кучей.
— Работаем, братцы. За слёзы Устья — до последнего борта работаем.
Второй струг — щит Кутырь достал со следующего такта — ядро легло стругу в корму, и его завертело на месте. Третий сдался сам. Вёсла опустились в воду, струг поплыл по течению, как бревно. Люди с него глядели на нас молча, даже не пригибаясь.
— Этот всё, — сказал Хвощ. — Отвоевался. Добивать, Кормчий?
— Побереги. Больших держи.
Два больших шли последними, и мы принялись разбирать их на ходу.
Хвощ положил ядро переднему в скулу. Доски лопнули у самой воды, крошево прошло по носовым лавкам, и передние гребцы повалились со своих мест. В пролом пошла вода. Лодья начала оседать носом и валиться на битый борт. Там метались, затыкали дыру чем попало.
Кутырь достал второго посередине борта. Крошево посекло две лавки. Соседние вёсла сбились и стукнулись лопастями. Весь борт потерял лад. Лодью развернуло боком, и она поползла юзом, теряя ход.