Речной Князь 6 (СИ), стр. 46
— Не выпускает, — сказал Твердило. Он говорил это уже третий раз за утро, и всякий раз тише. — Воевода… он их там до света продержит, а по свету добьёт.
Путята не ответил.
Он стоял, опершись о зубец, и смотрел на корабль что стоял посреди реки хозяином. Небо на востоке серело. Пожар опадал, плотина догорала, расползаясь горящими остовами, и в рассветной мгле уже проступало всё, что осталось от глебовской силы: битый мыс, красная отмель, дым да три запертые лодьи.
Город стоял. Люди на стене смеялись, плакали, обнимались. Гюрята сидел под зубцом, обхватив свой топор, и глядел в одну точку.
А Путята стоял и не знал, куда себя деть.
Он всё сделал этой ночью. Со всеми простился, всё роздал и умер ещё затемно, деловито и без слёз, как умирают старые вояки, — осталось только тело донести. И вот рассвет, а тело живое. Стоит на стене, дышит, и сыновья живы оба, и дом на Гончарной цел, и лампадка там, поди, догорает третья — впустую, выходит, горела… нет, не впустую. Иди спать, Любава. Дожили.
С этим ещё предстояло свыкнуться. Дожить до вечера и свыкнуться.
А потом он поглядел на реку — и по хребту, поверх всей этой оторопи, потёк холод.
Кто-то пришёл и одной ночью съел войско. И где-то там, на палубе, стоял сейчас человек, который это придумал, — а Путята даже не знал его имени.
Хотя нет. Врёшь, старый.
Он вдруг вспомнил наглого, молодого наёмника с холодными глазами, который сидел перед ним полтора месяца назад, говорил про Глеба как про решённое дело.
«Очищу реку», — сказал тогда наёмник.
Путята поглядел на догорающую плотину и на красную отмель.
— А ведь и очистил, — сказал он вслух.
Глава 20
— Заряжай!
— Стакан пошёл! — Хвощ.
— Ор-рудие готовьсь! — Кутырь с кормы.
«Разящий» шёл к мысу малым ходом, и палуба его работала. Прон загонял пыж, Кувалда стоял над стволом с прибойником, Окунь тащил зелье, Луня у ларя вёл счёт стаканам, шевеля губами. Никто не бегал. Все ходили каждый свою дорожку, протоптанную сотней учений, и в этой правильной суете было больше грозы, чем в любом крике.
Я стоял на потеси.
Из воды меня выдернули багром на «Навь» — но «Навь» была не тем местом, где мне стоило находиться. Моё место уже вело огонь из пушек, и когда Щукарь на развороте прошёл у него под самым бортом, я не стал ждать сходней. Разбег в три шага, планширь под ногу. Два корабля сошлись на один вздох, а я уже катился по настилу «Разящего», и Клещ ловил меня за шиворот, как мальчишку.
— Кормчий⁈ Ты ж мокрый весь…
— Потесь дай.
Он дал. Ладонь легла на дерево, и река снова заговорила со мной, показывая корпуса и шевеление у плотины. И меня взял злой, весёлый азарт, знакомый ещё по той жизни. Азарт человека, которого вернули на мостик посреди шторма. Поплавал — и будет. Моя работа ждала у двух стволов и просила огня.
— Клещ! Правый табань, левый навались! Кладу борт к мысу!
— Есть борт к мысу!
«Разящий» покатился, разворачиваясь всем боком к пологому берегу. Мыс горел кострами, и меж костров металось стадо — сотни лесных, сбитых в кучи, которых десятники разгоняли и не могли разогнать. Они жались друг к другу, как жмётся всякая тварь под грозой. А гроза стояла на воде и глядела на них двумя жерлами.
Хвощ припал к колоде, повёл стволом — и вдруг обернулся ко мне. Лицо у него было чёрное от копоти, и на чёрном белели одни глаза.
— Кормчий. Это ж они посад резали? — Он мотнул головой на берег. — По дворам ходили? Детишек в полон вязали? Вильцы это⁈
— Они.
— Ну, стало быть, за всё разом. — Он снова лёг на колоду, и голос его сел на тот лад, каким он говорил только со своей пушкой. — Готов первый!
— Готов второй!
Стадо у воды увидело наведённые жерла. Передние заорали, подались назад, задние напёрли — и куча сбилась ещё плотней, самой себе на погибель.
— За посад, — сказал я. — За полон. За всех, кого не досчитаются.
И бросил руку:
— БЕЙ!
Два грома слились в один.
Двойной веер накрыл кучу во всю ширину — и куча осела. Передние два ряда легли на песок, третий переломило пополам, а над лежащими ещё стоял, шатаясь, десятник в наборной броне, которого броня не спасла, а только додержала на ногах лишний вздох. Он сел на колени и завалился поперёк своих.
Песок у воды почернел. Потом заблестел.
— Заряжай! — Хвощ уже орал через плечо. — Банник! Мокрым его, мокрым — ствол горячий! Стакан давай!
— Ор-рудие готовьсь! — Кутырь.
И пошло тактами, как бьют кузнецы в две руки. Носовое — гром. Пока Хвощов расчёт банит и катит стакан, кормовое — гром. Скороговорка без единого сбоя: «Банник! — Есть! — Стакан! — Пошёл! — Пыж добей! — Готов!» — мерная, спокойная, страшная песня. Между громами с берега доносился вой, и в третьем такте я перенёс огонь.
— Хвощ! Правее, у большого костра — столбы их жертвенники видишь? Возле них жмутся!
— Вижу! Стой, милая… БЕЙ!
Веер лёг по кругу лесного капища. Резные столбы с рожами срезало и разметало в щепу — старший, с оскаленной мордой поверху, переломился у комля и рухнул мордой в костёр. Тех, кто жался к столбам, ища у своих богов заступы, положило вместе с богами. Вперемешку. Уцелевшие шарахнулись от капища так, будто это оно и стреляло.
— Что, не помогли деревяшки⁈ — орали с лавок. — Кланяйся не кланяйся!
— Вот вам заступа! Вот вам!..
— Кормчий! — Клещ от борта. — В дыму ход! Слышишь, нет⁈
Слышал. Река несла из-за плотины движение крупного корпуса, который набирал разгон, выгребая из завесы в обход горящего края. Передняя из трёх лодей княжеских, самая большая. Не утерпели, соколики.
— Кутырь! Стакан долой — ядро в ствол! Живо!
— Перекладываю! — Кормовой расчёт крутнулся без вопросов: Тумак выкатил стакан обратно, Сохатый уже подавал ядро, прибойник ударил дважды. — Готов ядром!
— На обвод плотины наводи! Выйдет справа от огня… — Корпус вылез из дыма, белый парус над серым. — БЕЙ!
Гром. Столб встал у самой её скулы, окатив палубу. Лодья шарахнулась, как ошпаренная, вёсла спутались. Вторая уже высовывалась следом — и второе ядро, дозаряженное Хвощом с носа, легло ей в корму. Щепа брызнула над бортом, и обе вжались обратно в дым, откуда донеслась через воду ругань в два княжьих горла.
— Сидеть! — заржал Бес у ларя. — Кто разрешал вставать⁈
Палуба грохнула коротким злым хохотом.
— Хвощ, Кутырь — стаканы обратно! По мысу работаем!
Такт вернулся. Гром — банник — гром. Толпа на берегу уже текла от воды вглубь мыса, через собственный лагерь, опрокидывая котлы, сминая шатры из жердей и шкур, топча тех, кто спотыкался. Веер догнал её ещё раз, у самого лагеря, — прошёл по бегущим спинам, и полоса упавших легла поперёк становища, как просека.
— Бегут! — Луня сорвался на крик. — Кормчий, все бегут!
— Вижу. Хвощ — стой. Не пали.
Хвощ оторвался от колоды.
— Как — стой?..
— Стакан по бегущим — железо в песок. — Я повёл потесью, и «Разящий» двинулся вдоль мыса малым ходом. — Куда им бежать? Мыс языком лежит: кругом вода, позади рощица насквозь да круча. Сами себя в мешок гонят.
Хвощ поглядел на берег, где сотни лесных неслись в тупик к стене. Потом на меня. И широко ухмыльнулся чёрным лицом.
— Понял, Кормчий. Загон.
— Загон. Заряжай — и жди слова. Гром у нас нынче вместо кнута.
А за спиной, за догорающей плотиной, лежал в дыму карман. Князья сидели в нём вроде тихо, но я видел, что они отдышались и копят силы для прорыва. Скоро пойдут всерьёз.
Дальше пушки молчали.
Орда катилась вдоль кромки к городу. Ей некуда было деться, потому что гром бил с воды — и сотни лесных неслись по отмели туда, где темнела каменная стена. Прятаться под стену города, который сами пришли резать. Страх не разбирает, чей камень, — страху лишь бы камень был.
— Куда⁈ — заорали у нас с лавок. — Куда полезли, дурачьё⁈
— Так там же стена!.. Ихняя!.. То есть наша!.. Тьфу ты!