Речной Князь 6 (СИ), стр. 40
За плотиной, ближе к городу, поднимались три большие лодьи. Над самой высокой висела красная тряпка с птицей. Над соседней белая, с чёрным кабаном.
У берега, где под стеной мель, покачивались плоты. На них лежали лестницы и вокруг них копошились люди.
Вода перед плотиной была грязная. По ней плыли доски, вёсла, короба, полузатопленная лодка кверху днищем. И мёртвые. Их несло вниз по течению. Один прошёл в двух саженях от борта — мужик в холщовой рубахе, лицом вниз, руки раскинуты.
Кто-то на лавке застонал.
— Не глядеть, — сказал Рыжий. — Гребите.
— Мамочки родные… — выдохнул Кривой. — Рыжий, там же тьма их…
— Гребите.
Он высматривал своё место. Правая четверть, где струги стояли ровно и где по настилу бегали люди. Кормчий уходил в середину, где гуще всего. Бес забирал левее. Гнус правил к берегу, к плотам с лестницами.
Ветер ударил в спину сильнее. Они вышли из тени мыса на открытую воду, и он взял их всей грудью.
Впереди Ярик поднял руку.
Рыжий рыкнул.
— Парус.
Тимоха у мачты дёрнул снасть. Щукарь показывал ему трижды, и он не сплоховал. Рей упал, парус развернулся, хлопнул и надулся.
Струг дёрнуло. Он пошёл так, как не ходил ни разу за эти два дня. Вода зашипела вдоль борта, правило налилось под ладонями силой.
— Вёсла бросай! За борт! Пошли!
Они посыпались. На один вздох замешкались, а потом Сом бросил весло на настил и махнул через борт, за ним Опара, за ним ещё двое разом. Кривой застрял у борта, вцепился в него обеими руками и глядел вниз, на чёрную воду.
Рыжий шагнул к нему и взял за шиворот.
— Плавать умеешь?
— У-умею…
— Тогда чего?
— Так холодная…
Он поднял его и перекинул через борт. Всплеск. Отфыркиваясь, Кривой заработал руками к берегу.
Последним стоял Тимоха.
— Рыжий… а ты? Я плаваю хорошо, я б остался. Вдвоём-то оно сподручней.
— Иди. — Рыжий кивнул на плотину. — Там пекло, парень. Тебе туда незачем.
— Так и тебе…
— А мне по-другому нельзя. Хочешь остаться — к кораблям нашим иди.
Тимоха постоял ещё вздох. Потом сунул ему в руку что-то маленькое и тёплое, перекрестился и прыгнул. Рыжий разжал ладонь. На ней лежал медный крестик на порванном гайтане.
На струге стало тихо. Гудел ветер в парусе, шипела вода вдоль борта, спереди наплывал гул чужого лагеря. А на струге было тихо, потому что на нём остался один человек.
Рыжий сунул крестик за пазуху и поглядел вправо и влево.
Ярик стоял впереди у правила чёрным столбом. Бес левее подпрыгнул и махнул рукой, будто на гулянье. Гнус шёл с краю, дальше всех.
Четверо на четырёх плавучих кострах, и полверсты до чужого флота.
Он положил обе руки на правило, поймал курс и повёл струг в правую четверть плотины.
Заметили их не сразу.
На плотине увидели четыре струга, идущие снизу под парусами. Струги были свои, глебовские, битые в бою. Кто-то на настиле остановился, приложил ладонь к глазам, потом махнул рукой — свои, мол.
Потом увидели, что на палубах пусто.
Крик пошёл по настилу. Побежали к бортам, побежали назад, к большим лодьям. На высокой, под красной тряпкой, ударили в било.
Полтораста саженей.
Первые стрелы пошли навесом. Они падали сверху, кувыркаясь, и втыкались в воду за кормой и перед носом. Одна легла на палубу и покатилась. Рыжий поглядел на неё и переложил правило.
Впереди Ярик поднял руку и повёл ею в стороны.
Значит, расходимся веером.
Рыжий переложил ещё. Струг пошёл правее, отваливая от Кормчего, и открылась правая четверть плотины — там струги стояли теснее всего и по настилу вились люди. Слева Бес уходил в другую сторону, за ним Гнус, ещё дальше. Четыре брандера расходились по реке, забирая плотину во всю её ширину.
Меж ними было саженей по тридцать, не больше. Рыжий видел Беса как на ладони: тот стоял на корме, расставив ноги, и что-то орал в сторону плотины.
Сто.
Стрелы пошли чаще и злее. Теперь они прилетали. Одна ударила в мачту и осталась в ней, вторая воткнулась в бочку. Третья взвизгнула у самого уха. Рыжий стоял и не пригибался: правило надо держать двумя руками, а курс глазами.
А потом слева запели.
Ой, не жди меня, мать родимая,
В чистом поле легла кость рубимая…
Гнус стоял на своём струге в полусотне саженей, посреди летящей смерти, и пел, задрав голову, словно у костра после третьей чаши.
Бес подхватил во второй голос, хрипло и весело:
Обвенчала меня сталь калёная,
Постелила постель вода тёмная…
Рыжий знал эту песню. Её пели, когда наутро идти в дело, откуда возвращается половина. В лесах, где он мыкался мальцом, её пел ему один бродник, умирая от раны в живот, и допел до самого конца.
Он открыл рот.
Так гуляй, душа, покуда не продана!
Напоим допьяна чёрна ворона-а-а!
Голос у него был низкий и шёл над водой басом. Впереди на один вздох обернулся Кормчий и вскинул кулак.
На плотине услышали и сперва замолчали. Потом отхлынули от бортов, и там, где только что стояли лучники, стало пусто. Кто-то заорал. Первый прыгнул в воду с дальнего борта, за ним второй, и вот уже с крайних стругов сыпались в реку.
Но не все.
С большой лодьи под красной тряпкой доносился командный голос. На настиле снова забегали. Потащили багры. Четверо волокли к борту длинную жердь.
Семьдесят.
Теперь били прямой наводкой. Стрелы приходили низко и часто, стучали по борту, по бочкам, по мачте. Одна ударила Рыжего вскользь, в кожаный наплечник, и отскочила. Другая воткнулась в правило в ладони от руки, и он переставил руки пониже.
Он поглядел на фитильный узел у кормы.
Пора.
Рыжий вытер ладонь о штаны, взял с настила пальник и раздул кончик. Фитиль на палке затлел красным.
Он поднёс пальник к узлу.
Три конца схватились, зашипели, и по борту побежали три огонька — к носу, к серёдке и вниз под настил.
Пакля занялась первой. Пламя пошло по пазу вдоль борта, потом добралось до пролитого маслом хвороста на носу, и хворост вспыхнул с треском. Загорелись доски настила. Лопнул горшок, и масло потекло, унося огонь дальше.
— Эх, гори-полыхай, свеча ясная! — донёсся слева дурной, надрывный голос Гнуса сквозь шум ветра.
А смола не бралась.
Она чернела, пузырилась по бортам, курилась вонючим дымом и не горела.
Пятьдесят саженей.
Рыжий стоял на корме и глядел, как огонь идёт на него от носа. Он шёл медленно, съедая настил доску за доской, и дым тянуло ветром прямо в лицо, так что слезились глаза.
На плотине увидели, что пожар. Четверо подтащили к борту длинную жердь и упёрли комель в доски, разворачивая наконечником навстречу. Рядом суетились с двумя баграми.
Рыжий переложил правило и повёл струг прямо на жердь.
Сорок.
— Кому чёрная ночь, кому красная! — заорал Рыжий басом, перекрывая гул разгорающегося пламени.
Он увидел бородатые, орущие лица. Один из тех, что держал жердь, бросил её и побежал по настилу прочь. Оставшиеся трое налегли, разворачивая комель.
Тридцать.
— Разливайся, смола, да пожарами! — ударил из темноты голос Беса.
— Заплатили мы смертью за старое! — проревел Рыжий.
Огонь дошёл до середины. Жар шёл в лицо волнами, и рубаха на груди стала горячей. Рыжий сощурился, отвернул голову вбок и держал правило.
Пора прыгать.
Он оглянулся назад, чтоб поглядеть, куда прыгать, и увидел паруса.
«Навь» шла из-за мыса на всех трёх, догоняя брандеры. На носу её стояли люди, и Рыжий отсюда разглядел, как они вскидывают самострелы.
Волк нарушил приказ.
Впереди на своём струге обернулся Кормчий. Рыжий увидел, как Ярик ударил кулаком по воздуху и что-то заорал, но Волк даже не думал отворачивать.
Рыжий разжал руки на правиле. Узел держал, парус тянул, впереди стояла стена чужих бортов, и по ней метались люди.
Он шагнул к левому борту, вдохнул и щучкой ушёл в воду и погреб так далего сколько хватало воздуха, потом ещё немного, и, наконец, вынырнул, задыхаясь.