Речной Князь 6 (СИ), стр. 25

Три судна под чёрными флагами выкатывались на плёс, и на переднем глядели два жерла.

Стало тихо. Так тихо, что слышно было, как у костра на берегу стреляет сырая ветка.

И в этой тишине, сверху, с тына, тенорок сказал — тихо, но плёс донёс до последнего человека:

— Ой.

Мы подошли к берегу ниже толпы, саженей за пятьдесят — чтоб между нами и мужиками была чистая полоса песка. Толпа — зверь глупый: напирать начнёт не со зла, а задние передних выдавят.

— Волк. Сходим. Твой десяток, Гнус, Бес, Рыжий. Остальным стоять по местам.

— Пугнём? — деловито спросил Волк.

— Покажемся.

Сходни легли, и мы сошли. Волчий десяток разобрался на песке в две шеренги. Я шёл впереди, Гнус с Бесом по бокам, Волк за плечом. Толпа мужиков смотрела, как мы идём, и дреколье в руках у них жило своей жизнью. То подымется, то опустится. Никто не понимал, кто мы такие, и оттого не знал, пугаться или кланяться.

От толпы отделился плотогон. Вышел на полосу один — это я оценил — и встал посередине, воткнув багор в песок.

Мы сошлись шагов на пять.

Вблизи он был ещё здоровей. Борода веником, ворот расстёгнут, на шее — старый шрам от верёвки. Глядел он на меня сверху вниз обстоятельно. Потом так же обстоятельно оглядел Волчий десяток. Потом жерла на «Разящем».

— Ну и кто ж вы будете, — сказал он наконец. Бас у него вблизи отдавался у меня в грудине.

— А ты кто будешь? — Гнус выступил вперёд раньше меня, задрал голову — он плотогону был по грудь — и уставился снизу вверх с самым невинным видом. — Стоишь тут, орёшь. Заставу вон людям загородил. Нам, может, по надобности на заставу-то. По казённой.

Плотогон опустил на Гнуса тяжеленный, как жернов, взгляд.

— По казённой, — повторил он. — Стало быть, Глебовы.

По толпе сзади прошло нехорошее движение. Дреколье поднялось.

— Тьфу, — сказал Гнус. — Ну какие мы тебе Глебовы, дядя? Ты на флаг глянь. У Глебовых красный, с птицей. А у нас чёрный. Знаешь, почему чёрный?

— Ну?

— А это по Глебу траур, — сказал Гнус скорбно. — Загодя носим.

Секунду плотогон молчал. Потом в бороде у него шевельнулось. Потом из глубины, из самого нутра, покатился тяжёлый смех. гух. Гух-гух. И толпа сзади, ещё не поняв шутки, стала подхватывать и вот уже ржал весь берег, и дреколье опустилось само собой.

— Траур!.. — плотогон утёр глаз лапой. — Загодя!.. Ох, язва ты мелкая… — Он посерьёзнел разом. — А дым вчерашний, вниз по реке. Тоже, скажешь, траур?

— Он самый, — сказал я.

Плотогон перевёл глаза на меня и толпа притихла — дошло, кто тут говорит, когда балагур замолкает.

— Осмолова застава?

— Была Осмолова. Теперь уголья.

— А люди его где?

— Пешком идут. Босые. Осмол первый шагает — сапоги, вишь, жать стали.

Берег охнул и загудел. Переспрашивали, божились, кто-то по колену себя хлопал. Плотогон стоял и смотрел на меня, и в глазах его шла работа мысли: человек складывал два и два и проверял, не обманулся ли.

— Стало быть, вы, — сказал он. — Стало быть, правду люди думали — пришёл кто-то, — Он вдруг спохватился: — А сюда, стало быть, зачем? За этими? — Багор ткнул в сторону тына.

— За этими.

— Не выйдет, мил человек. — Плотогон упёр багор в песок и навалился на него грудью. — Эти — наши. Мы их со вчерашнего утра выгоняем, у нас к ним счёт. Куприянова баня, коза опять же, у Фильки-сплавщика плот увели цельный… Мы первые пришли.

Ах ты ж хозяйственная душа. Очередь он занял.

— Дядя, — сказал Бес нежно, — а взять-то их как думаешь? Багром тын расковыряешь?

— Измором возьмём. У них жратва не вечная.

— У них колодец и амбар, — сказал я. — А у тебя восемьдесят ртов на голом берегу, и дома у всех работа. Неделю простоишь — половина разойдётся. Ты это сам знаешь, потому и глотку вторые сутки рвёшь: пугаешь, а пугнуть нечем.

Плотогон засопел. Крыть было нечем — я говорил то, что он сам думал.

— А у вас, стало быть, есть чем.

— А у нас есть чем.

Он поглядел на жерла. Долго глядел, со вкусом — мужик был из тех, кто любую снасть сперва глазами щупает.

— Это чего хоть такое?

— А вот сейчас увидишь, — сказал Гнус и потёр ладони. — Дядя, ты, главное, вот что. Ты своим скажи, чтоб рты открыли.

— Это пошто?

— Примета такая, — сказал Гнус.

К воротам мы вышли вместе: я, Гнус, Бес, Волк с десятком — и плотогон со своими вожаками, которых оказалось трое: два старосты да Филька-сплавщик, щуплый мужичок с таким прищуром, будто он всему свету должен остался, но отдавать даже не думает.

Тенорок на тыне ожил, едва мы стали в перестреле от ворот.

— Стой! Стой, где стоишь! — Он высунулся между брёвен по плечи. — Кто такие⁈ По какому делу⁈

— По твою душу, — сказал я. — Кто старший на заставе?

— Ну, я старший! Десятник Хомут! А ты кто таков, чтоб спрашивать⁈

— Я тот, кто Осмолову заставу вчера в уголья положил. Дым видал?

Тын примолк. За брёвнами зашептались и в шёпоте этом слышалась одна очень правильная мысль: приплыли.

— Брешешь! — сказал Хомут, но уже без прежнего звона.

— Хочешь — проверь. А хочешь — послушай, что скажу, я два раза не говорю. Отворяй ворота, складывай железо. Все выйдут живые.

— Живые⁈ — Хомут аж подскочил над брёвнами. — А вот эти⁈ — Он ткнул рукой в толпу. — Эти нас голыми руками порвут! Ты глянь на них! У-у, Рожи злобные! Они вторые сутки орут, чего с нами сделают! Мне вон Куприян лично обещал…

— Обещал! — гаркнул из толпы, надо думать, Куприян. — И сделаю! Баню кто отстраивать будет⁈

— Вот! — с отчаянием сказал Хомут. — Слыхал⁈ Не выйдем!

— Погоди, — вступил плотогон. — Не всех порвём. Ты, Хомут, мужик подневольный, тебя, может, и не тронем. Ты нам Шило выдай. Который у Фильки плот увёл и бороду Куприяну палил. Шило выдай — а там поговорим.

— Верно! — взревела толпа. — Шило! Шило давай!

За тыном произошло шевеление, и на брёвна, отпихнув Хомута, взлетел новый персонаж — рыжий, конопатый, в кольчуге не по росту:

— Я те дам Шило! Я те, Филька, дам! Плот он свой не признал! А кто мне тот плот в заклад ставил, когда в зернь продулся⁈ Кто⁈

— Брешет! — Филька подпрыгнул. — Люди добрые, брешет, паскуда! В зернь я с ним садился, было! Но плот не ставил! Шапку ставил!

— А плот⁈

— А плот ты сам увёл, покуда я за шапкой бегал!

Берег взорвался. Орали все: толпа — про плот, про баню, про козу и тын — в ответ про недоимки и про то, кто кому в зернь должен. Хомут метался по брёвнам, пытаясь спихнуть Шило вниз. Куприян с обгорелой бородой лез через головы к воротам. Плотогон бухал басом, как в колокол, но и его уже не слушали.

Я стоял и слушал.

Вот она, Глебова застава, во всей красе. Они тут не служили — они тут жили. С округой в зернь играли, у округи же и воровали, округе же и продавали ворованное. Всё хозяйство переплелось, как ботва в непрополотой гряде. Такое не осаждают, а разнимают, как драку свояков на свадьбе.

Ну, или так.

Я поймал взгляд Хвоща на «Разящем» и поднял руку.

Хвощ кивнул — и припал к колоде.

— РТЫ ОТКРЫТЬ! — заорал Гнус дурным голосом, и наши, кто был на берегу, дружно открыли рты.

Мужики вокруг не поняли, но на всякий случай тоже стали открывать.

Грохотнуло.

С тына снесло шапку пыли. Воротная створка влетела внутрь, сорванная с верхней петли, и повисла косо, как выбитый зуб. Над заставой взлетело вороньё. Эхо прокатилось по плёсу, ушло за лес и там ещё поворчало.

Тихо стало так, как бывает после грома.

Шило исчез с тына, будто его и не было. Хомут остался — он висел на брёвнах, вцепившись в них обеими руками, и смотрел на выбитую створку под собой. Толпа стояла с открытыми ртами — кто по Гнусовой примете, кто сам собой. Я их специально бочком подальше от ворот поставил, чтобы не прилетело.

Плотогон медленно повернулся ко мне. Поглядел. Поглядел на жерло, из которого тёк дымок. Снова на меня.

— Так, — сказал я в тишину. — На чём мы остановились? Хомут. Ворота, железо, все живые. Считаю до десяти. Раз.