Авангард (ЛП), стр. 79

«Она обманула тебя. Она знает слишком много. Прекрати это».

Моя рука сжимает стакан до тех пор, пока он не трескается.

Нет.

Я осторожно ставлю разбитый стакан, наблюдая, как кровь выступает из порезов на ладони. Раны медленно начинают заживать прямо на глазах, но на мгновение я чувствую боль — настоящую физическую боль, которую я так редко испытываю.

Она проясняет мысли.

Я не собираюсь её убивать.

Не собираюсь.

Но я не знаю, что, чёрт возьми, мне делать.

Я оказываюсь у её двери в три часа ночи.

Не помню, как сюда пришёл. Только что я стоял у окна, наблюдая, как огни города размываются от усталости, а в следующий момент я уже здесь, в этом коридоре, с рукой на дверной ручке, не понимая, как долго здесь стою. Как будто время было стёрто из моей памяти.

«Это плохо», — отстранённо думаю я. «Это пиздец как плохо».

Я слышу её дыхание по ту сторону двери. Медленное и ровное — она спит. Или притворяется. С ней я больше не могу быть уверен.

«Вернись в постель».

Я не двигаюсь.

«Она шпионка. Наёмная убийца. Её послали оценить тебя. Решить, нужно ли пристрелить тебя, как бешеного пса».

Я знаю.

«Ей плевать на тебя. Всё было фальшивкой».

Я знаю.

«Тогда почему ты стоишь у её двери посреди ночи, как влюблённый подросток?»

У меня нет ответа на этот вопрос.

Моя рука опускается с ручки. Я заставляю себя развернуться, пойти обратно в свою спальню, лечь на простыни, которые всё ещё слабо пахнут ею — до того, как всё пошло прахом.

Я не сплю.

Утро приходит серое, холодное, мокрое от дождя. Я не спал всю ночь, ненадолго отлучившись в четыре утра, чтобы помочь полиции остановить погоню в Ньюарке, прежде чем вернуться сюда и погрузиться в своё недовольство.

Я принимаю душ, подравниваю бороду, одеваюсь, готовлю кофе, который не пью. Смотрю на часы — никаких срочных оповещений, никакого кризиса, требующего внимания Авангарда. Город пока спокоен.

«Хорошо. У тебя есть свои дела».

Я готовлю завтрак. Яйца, тосты, фрукты. Достаточно на двоих.

Когда я открываю её дверь, она уже не спит, сидит на краю кровати в моей слишком большой одежде, наблюдая за мной этими большими тёмными глазами, которые видят слишком много.

Которые всегда видели слишком много.

— Завтрак, — говорю я, ставя поднос на комод.

Она не двигается, даже не смотрит на еду.

— Тебе нужно поесть, — говорю я, надеясь, что она не начнёт снова эту ерунду с голодовкой.

— Зачем? Чтобы быть достаточно здоровой для того, что ты запланировал?

— Чтобы не вырубиться к чёртовой матери, пока я пытаюсь с тобой поговорить.

Её губы кривятся.

— Это то, чем мы занимаемся? Разговариваем?

Я скрещиваю руки и прислоняюсь к стене, держа дистанцию между нами.

— Ты могла бы облегчить себе задачу.

— Я могла бы, но не буду.

— Почему? — практически рычу я, чувствуя, как нарастает раздражение. — Какой смысл? Твоя легенда раскрыта. Твоя команда знает, что ты скомпрометирована. Какая бы миссия у тебя ни была — она закончена. Так почему бы просто не рассказать мне?

Она наклоняет голову, изучая меня, словно я — головоломка, которую она пытается разгадать.

— А ты бы рассказал? На моём месте? Предал бы всех, с кем когда-либо работал, только потому, что какой-то мужик, с которым ты переспала, вежливо попросил?

«Какой-то мужик».

Стоп.

Эти слова вонзаются в меня, как нож между рёбер.

— Так вот кем я был для тебя? — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие в голосе. — Просто каким-то мужиком, с которым ты переспала?

Она смотрит на меня несколько мгновений, в её глазах столько всего плавает, как рыбы в тёмном пруду.

— Нет, — тихо говорит она. — Не только.

— Тогда кем…

— Это не имеет значения, — она отводит взгляд. — Теперь ничто не имеет значения.

Я хочу схватить её, встряхнуть, заставить посмотреть на меня и сказать правду — о её миссии, о её чувствах, о чём угодно. Но я знаю, что это не сработает. Её обучали противостоять допросам. Интересно, сколько раз она оказывалась в такой ситуации, были ли её похитители хуже меня, причиняли ли они ей боль и…

Я останавливаю себя от этих мыслей. Сейчас не время усложнять ситуацию ещё больше.

Тем не менее, давлением её не сломить.

Поэтому придётся попробовать что-то другое.

— Ешь, — говорю я снова, отходя от стены. — Я вернусь через час.

— Для чего?

Останавливаюсь у двери.

— Чтобы попробовать снова, маленькая убийца.

Второй допрос проходит хуже первого.

Я задаю вопросы. Она не даёт мне ничего. Ни слова, ни намёка, ни единой чёртовой подсказки, которую я мог бы использовать.

Это невероятно бесит.

И в каком-то извращённом смысле впечатляет.

— У тебя хорошо получается, — говорю я, расхаживая перед ней, пока она сидит на кровати с прямой спиной и пустым выражением лица. — Молчание. Сопротивление. Они хорошо тебя обучили.

Ничего.

— Чему вообще учат в шпионской школе? Ты ведь там училась, верно? В «Рукерии»? Как Джеймс Бонд? Учат противостоять пыткам? Держать рот на замке, несмотря ни на что? — я делаю паузу. — Должен сказать, в этом плане мы не так уж сильно отличаемся. В школе «зелёных беретов» тоже учат сопротивляться. Так что я точно знаю, что нужно сделать, чтобы тебя сломить.

Всё ещё ничего.

— Или, может, всё проще, — я останавливаюсь перед ней, достаточно близко, чтобы ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться со мной взглядом. — Может, тебе просто насрать. Может, я вообще ничего для тебя не значил, так что я ничем не смогу тебе угрожать, чтобы…

— Прекрати.

Это слово — едва слышный шёпот, но оно разрезает мой монолог, как лезвие.

— Прекратить что?

— Прекрати пытаться убедить себя, что мне было насрать, — её голос ровный, но теперь я вижу трещины. Напряжение вокруг глаз, тик челюсти. — Ты знаешь, что это неправда. Ты знаешь это. В глубине души знаешь.

— Я больше ничего не знаю. — Я приседаю, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, достаточно близко, чтобы видеть пульс на её горле. — В этом-то и проблема, Мия. Ты сделала так, что я не могу доверять ни одному своему воспоминанию о тебе. Каждая улыбка, каждое прикосновение, каждое чёртово «я вижу тебя, Нейт» — как я могу знать, было ли хоть что-то из этого настоящим?

— Никак, — её глаза теперь слишком яркие. — Никак. В этом и был смысл. Именно этому меня учили. Заставить тебя доверять мне. Заставить открыться. И ты открылся, а я… — она замолкает, тяжело сглатывает. — Я выполнила свою работу.

— Свою работу, — издаю горький смешок. — Верно. Твоей работой было спать со мной и писать отчёты. Твоей работой было целовать меня и говорить, что я тот, кто тебе небезразличен, пока ты просчитывала, как лучше меня прикончить, как какого-то пса.

— Я не…

— Что? Не думала об этом?

Я хватаю её за подбородок, заставляя смотреть на меня. Она не вздрагивает. Не отстраняется. Просто встречает мой взгляд этими тёмными, спокойными глазами.

— Скажи мне, о чём ты думала, — тихо говорю я. — Когда была в моей постели. Когда стояла передо мной на коленях. Когда кричала моё имя. Что проносилось в твоей голове?

У неё перехватывает дыхание.

— Ни о чём, — шепчет она.

— Впервые ты так плохо врёшь, — усмехаюсь я.

— Я не думала о задании! — её голос надламывается. — Когда я была с тобой, когда мы были вместе, я не думала ни о чём, кроме тебя. О том, каково мне. Каков ты на вкус. Как ты… — она обрывает себя. Качает головой. — Это не имеет значения.

— Для меня имеет.

— Почему? — спрашивает она прерывисто и хрипло. — Какая разница? Я всё ещё агент. Ты всё ещё мой похититель. Ничего из того, что я скажу, не изменит то, что произойдёт дальше.