Авангард (ЛП), стр. 69

— Она не так уж и ошибалась, — я целую её в макушку. — Но «Маппеты» — это программа мирового уровня.

Мы продолжаем смотреть: Животное разносит в щепки ударную установку, а Мисс Пигги окончательно теряет самообладание. Мия фыркает прямо в бокал с вином, а я ловлю себя на том, что смотрю на неё куда чаще, чем на экран. На то, как свет телевизора ложится на её лицо, как загораются глаза за мгновение до смеха, на россыпь веснушек на ключице — тех самых, которые я обводил языком час назад.

Господи, неужели прошёл всего час?

Вечер прокручивается в голове, как подборка лучших моментов, которую я никогда не удалю. Пикник на площадке у факела Статуи Свободы — шампанское, свечи, город, сверкающий внизу. То, как Мия слушала, когда я рассказывал про калибровку, про это якобы «поддержание мира», про то, что я уже не понимаю, кто я такой. Она не пыталась это исправить, не старалась приуменьшить, не подбирала дежурные слова. Она просто слушала. Не помню, когда меня в последний раз по-настоящему слышали.

Это чертовски приятно.

А потом, когда шампанское закончилось, а свечи догорели, она толкнула меня на подушки и двинулась вниз по моему телу с такой сосредоточенностью, что у меня голова пошла кругом. Её губы были горячими и влажными, а глаза всё это время не отрывались от моего лица — будто она хотела запомнить каждую реакцию, каждую тень эмоций. Я кончил так сильно, что перед глазами вспыхнули звёзды, а когда наконец смог отдышаться, она смотрела на меня снизу вверх и улыбалась, словно что-то выиграла.

«Ты меня убьёшь», — сказал я ей тогда.

Я шутил, но ей, кажется, было не до смеха.

Полёт обратно в мой пентхаус слился в вихрь ледяного ветра и первобытного желания. В ту же секунду, как мы приземлились на балконе, я прижал её к стеклянным дверям, впился губами в её шею, а её ноги обвились вокруг моей талии. До спальни мы так и не добрались. Я взял её прямо на кожаном диване — она всё ещё была в пальто, её ногти впивались мне в спину, а голос срывался на моём имени.

И вот теперь мы здесь — чистые, согревшиеся, смотрим, как Мисс Пигги лупит Кермита молотком по голове.

Я вдруг понимаю: вот оно, счастье. В этих самых обычных, ничем не примечательных мелочах. Женщина в моей футболке, дурацкий сериал на экране, запах контейнеров с едой навынос из кухни — вот то, чего мне не хватало, а я даже не догадывался.

А теперь, когда я это нашёл, я не думаю, что смогу когда-нибудь вернуться к прежней жизни.

Я… влюбляюсь в неё.

Эта мысль не обрушивается на меня как озарение. Она жила во мне уже какое-то время, прорастала в темноте, будто кто-то посеял её без моего ведома. Но сегодня, глядя, как Мия хохочет над очередной истерикой Мисс Пигги, я наконец могу назвать это своими словами.

Я влюбляюсь в неё. Будто падаю в омут с головой. И это не просто падение, а свободное падение. Я одержим ею: не могу дышать, не думая о ней, не могу спать, не тянусь к ней во сне, не могу представить будущее, в котором её нет. Я лечу вниз, и скорость только нарастает.

Она стала осью, вокруг которой теперь вращается весь мой мир. Это должно было бы пугать — и пугает, но я почему-то только принимаю это.

Впервые за долгие годы я чувствую себя человеком, а не продуктом. Впервые после смерти Эммы мне кажется, что у меня есть ради чего жить. По-настоящему жить.

— Чем-то могу помочь? — Мия говорит, даже не отрывая взгляда от экрана. — Ты сейчас просверлишь во мне дыру взглядом.

— Не могу удержаться. Ты красивее Мисс Пигги.

— Ну, это высокая похвала, — она чуть приподнимает голову и целует меня в челюсть. — Хотя Кермит, наверное, с тобой не согласится.

Я беру её за подбородок, разворачиваю к себе и целую по-настоящему. На губах — вкус сладкого вина, и во мне снова просыпается тот самый знакомый голод, будто я никогда не смогу насытиться, будто мне всегда будет мало…

И тут я кричу — острая боль пронзает череп, словно кто-то вогнал в него раскалённый штырь.

Боль обрушивается внезапно и жестоко — будто кто-то вонзает клинок в левый висок. Зрение плывёт, звуки искажаются, болтовня Маппетов превращается во что-то тягучее, зловещее. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, и где-то далеко-далеко, будто из другого мира, я слышу резкий вдох Мии.

— Нейт? Эй, что случилось?

Я не могу ответить, не могу собраться с мыслями. Есть только боль, а под ней, поднимаясь, словно из тёмной глубины, накатывает тьма — та, которую я будто должен узнавать, принимать как старого друга, но не принимаю. Уродливые мысли. Жестокие образы.

Я давлю их. Изо всех сил. Заставляю пальцы разжаться, выравниваю дыхание, насильно возвращаюсь в собственное тело.

— Нейт! — кричит Мия. Её ладони уже на моём лице, глаза расширены от тревоги. — Поговори со мной. Что происходит?

— Голова болит, — выдавливаю я, моргая, чтобы сфокусироваться на её лице. Боль уже стихает, оставляя после себя ту самую глухую пульсацию, к которой я, к несчастью, уже слишком привык. — Просто головная боль. Я в порядке.

— Ты не в порядке. Ты побелел как полотно.

— Да ерунда. Джулия сказала, это из-за стресса, из-за того, что улучшения дают нагрузку на мою…

— К чёрту то, что сказала Джулия! — её голос режет, как лезвие, заставляет меня выпрямиться. — Ты чуть не раздавил мне руку. Это не стресс.

Я опускаю взгляд. Её правая рука прижата к груди, костяшки покраснели — наверное, я сжал их, сам того не осознавая. Меня накрывает волной ужаса, ледяного, тошнотворного.

— Мия, прости меня, я не…

— Всё хорошо. Я в порядке, — говорит она, но смотрит на меня так, что мне становится не по себе — теперь в её взгляде есть настороженность, будто она вдруг увидела во мне что-то опасное. И я не вправе её винить.

Что, чёрт возьми, со мной не так?

— Давай, — говорит она, кладя руку мне на плечо. — Тебе нужно прилечь.

— Я в порядке…

— Ты не в порядке, и спорить со мной не будешь. — Она встаёт, тянет меня за собой. — Сейчас же в кровать. Приказ врача.

— Ты не врач.

— А ты не в порядке. Шевелись.

Я позволяю ей отвести меня в спальню — честно говоря, у меня просто нет сил сопротивляться. Головная боль утихла до тупой пульсации за глазами, но та тьма — те мысли — всё ещё здесь, таятся на краю сознания. Ждут.

Мия откидывает одеяло и практически укладывает меня на матрас. Я лежу, уставившись в потолок, пока она возится с жалюзи и настраивает термостат.

— Не нужно…

— Замолчи. — Она забирается рядом, прижимается ко мне всем телом, кладёт голову мне на грудь. — Расслабься и поспи. Я буду рядом.

Её рука ложится на моё сердце, и эта тяжесть — такая настоящая, такая осязаемая — становится моим якорем в мире, который вдруг накренился, будто готов сбросить меня вниз.

— Мне жаль, — снова говорю я. — За твою руку. За… всё.

— Я знаю. Спи, Нейт.

И я засыпаю.

Операционная — холодная.

Белые стены. Белый потолок. Белые халаты мелькают по краям зрения, словно призраки. Свет слишком яркий, прожигает даже сквозь закрытые веки. Пахнет антисептиком и чем-то металлическим. Возможно, кровью.

— Подготовка к финальной интеграции, — говорит кто-то. Женский голос. Знакомый.

Пытаюсь пошевелиться — не могу. Руки пристёгнуты, ноги обездвижены, что-то давит на виски, словно тиски. Электроды. Провода. Гул приборов нарастает, превращаясь в оглушительный вой.

— Нейронные паттерны стабилизируются.

— Теряем когезию в…

Боль. Не такая, как головные боли. Хуже. Будто меня разбирают на молекулярном уровне, каждый атом моего существа разлетается и собирается заново — неправильно. Пытаюсь закричать, но нет воздуха, нет горла, нет меня — только поток данных, бегущий по цепям, разум без тела, падающий в бесконечную электрическую тьму.

А потом…

Сирия. Я в Сирии. Пахнет дымом и порохом. Песок лезет в глаза, скрипит на зубах. Голос Эммы в спутниковом телефоне, искажённый расстоянием и помехами: «Они знают о протесте. Нейт. Они знают. Ты должен…»