Авангард (ЛП), стр. 111
— Оливер был таким же, как ты, — тихо, почти шёпотом говорит отец. — Улучшенным. Модифицированным. Мы сделали это с ним первым — ещё до того, как по-настоящему поняли, что творим.
Кровь отливает от лица. Я подозревала — всегда подозревала, — но услышать подтверждение совсем другое дело.
— Сделали что? — мой голос срывается, становится громче. — Что ты с ним сделал?
Отец замирает. Снимает очки. Прижимает основания ладоней к глазам.
— Пап? — в моём голосе дрожь.
Когда он снова поднимает взгляд, по щекам текут слёзы — такие, что разрывают сердце и одновременно заставляют злиться, потому что я знаю: причина этих слёз — он сам.
— Я думаю… боюсь… я знаю, что его убили из-за меня, — голос у него ломается. — Из-за того, во что я его превратил. Кто-то узнал, на что он способен, кем он был, и решил, что тот слишком ценен, чтобы оставлять его в покое.
Он тяжело сглатывает.
— Поэтому мы переехали сюда. Я думал… думал, что если они пришли за ним, то могут прийти и за тобой следом. Я должен был тебя защитить. Должен был…
— Пап. — Я тянусь и беру его за руку. Пальцы у него холодные, дрожат. — Что ты сделал?
Он открывает рот, чтобы сказать, снова закрывает. Облизывает губы.
Резкий, настойчивый писк разрывает тишину комнаты. Отец вздрагивает, вскидывает голову к мониторам — и я вижу, как меняется его лицо: сначала замешательство, потом сосредоточенность, а потом что-то похожее на потрясение.
— Чёрт возьми, — выдыхает он.
— Что такое?
Он уже на ногах, бросается к стеклу, вглядывается в показания с такой напряжённостью, что у меня внутри всё обрывается.
— Пап, что там? Что с Нейтом?
Он оборачивается ко мне — и в его взгляде восторг учёного, который только что увидел, как самая невероятная теория подтверждается самым невозможным способом.
— Кажется, моя теория насчёт Авангарда верна.
И он исчезает, вылетает из комнаты наблюдения, дверь хлопает за его спиной.
— Какая теория? — кричу я, но он уже не слышит.
Я вскакиваю раньше, чем успеваю подумать, бегу за ним, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Через дверь, по короткому коридору — в кабинет сканирования, где Нейт уже приподнялся, в глазах растерянность.
— Что происходит? — спрашивает он. — Эта штука начала издавать какие-то звуки…
Отец уже у главного пульта — выводит на экраны новые данные, пальцы мелькают по клавиатуре. Картинки, что появляются на мониторах, для меня ничего не значат: срезы, нейронные карты, что-то похожее на скелетную структуру, но будто бы не совсем правильную.
— Доктор Ривз, — голос Нейта звучит жёстче. — Что вы обнаружили?
Отец не отвечает. Он просто смотрит на экран, на эту невозможную картину, и эмоции на его лице сменяются так быстро, что я не успеваю их распознать.
— Пап, — говорю я. — Скажи нам. Что с ним не так?
Он медленно поворачивается и смотрит на Нейта так, будто видит его впервые. По-настоящему видит.
— С тобой всё в порядке, — тихо произносит он. — По крайней мере, с моей точки зрения.
— Тогда что…
— Нам нужно провести более инвазивное обследование. — Голос отца теперь сухой, деловой, будто он переключился в режим чистого расчёта, но я вижу, как дрожат его руки. — Мне нужно посмотреть, что находится под поверхностью.
Глаза Нейта расширяются.
— Под поверхностью чего?
Отец молчит.
— Под поверхностью чего? — повторяю я, и голос у меня срывается на более высокую ноту.
Он переводит взгляд на Нейта.
— Какой у тебя болевой порог?
ГЛАВА 49
АВАНГАРД
Вопрос повисает в воздухе, и мне совсем не нравится, как Джеймс на меня смотрит. Будто я больше не человек. Будто я — задача, которую надо решить.
Какой у меня болевой порог?
— Довольно высокий, — осторожно отвечаю я. — А что?
— Потому что мне нужно сделать кое-что болезненное, — он уже ходит по кабинету, выдвигает ящики, собирает инструменты. Скальпели. Зажимы. Какие-то острые штуки, названий которых я не знаю. — Сканы показывают нечто такое, что я должен подтвердить. То, что нельзя подтвердить, не увидев… ну, напрямую.
— Напрямую увидеть что? — голос у меня становится выше.
Он не отвечает.
Мия стоит в дверях — бледная, взгляд мечется между мной и отцом.
— Пап, — говорит она. — Что происходит? Что ты увидел?
— Я всё объясню. Но сначала мне нужно убедиться, — Джеймс снова поворачивается ко мне, в руке у него шприц. — Это местный анестетик. Он обезболит участок, но ты всё равно будешь чувствовать давление, возможно, какой-то дискомфорт. Могу дать что-то посильнее, если хочешь пройти процедуру без сознания.
— Без сознания для чего?! — теперь в моём голосе уже откровенная резкость. — Ты не будешь ничего резать, пока не скажешь, какого чёрта ты ищешь!
Джеймс замирает. Кладёт шприц. Снимает очки и протирает их о халат — нервная привычка, которую я уже успел заметить.
— Сканы показывают аномалии, — медленно произносит он. — В структуре костей. В нейронных путях. В твоём… клеточном составе.
— Какие ещё аномалии?
— Таких я никогда не встречал в человеческом теле.
Я качаю головой.
— Это не должно тебя удивлять. Я — генетически модифицированный. Я не похож ни на одного другого человека в этом мире.
— Я это учитывал, Нейт, но…
Брови у меня взлетают вверх, раздражение накатывает волной.
— Но что?
— Я учёл всё это, — Джеймс смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде мелькает что-то похожее на жалость. Точно такой же взгляд был у того мужчины с усами. — Но тут есть что-то ещё. Что именно — я пока не знаю. Но собираюсь выяснить. Если ты позволишь.
Я думаю обо всех тестах, которые Джулия проводила надо мной годами. О сканах, анализах крови, обследованиях, результаты которых мне никогда не показывали. Я всегда считал, что это рутина: контроль моих способностей, проверка, нормально ли я функционирую. Но что, если всё было не так?
Что, если она всё это время что-то от меня скрывала?
— Ладно, — слышу я собственный голос и закатываю рукав. — Делай.
— Подожди, — вмешивается Мия. — Может, это то, что Нейту вообще не положено знать.
— Неважно. Если мне не положено знать что-то о собственном теле, значит, я тем более должен это узнать, — твёрдо смотрю на неё, удерживаю взгляд, пока она не сдаётся.
Джеймс кивает.
— Я надеялся, что ты так и подумаешь. Теперь ложись. Я сделаю надрез на предплечье. Совсем небольшой. Ровно такой, чтобы увидеть, что находится под поверхностными тканями.
У меня кровь стынет в жилах. Что ещё может скрываться под поверхностными тканями?
Я откидываюсь на смотровом столе, хотя ненавижу это чувство уязвимости. Джеймс подходит со шприцем, я ощущаю укол иглы, а потом по левому предплечью растекается онемение. Пусть у меня и невероятно высокий болевой порог, я благодарен за то, что анестезия на меня всё ещё действует.
— Чувствуешь это? — он надавливает пальцем на кожу.
— Вроде да. Чувствую давление, но не саму боль.
— Хорошо. — Он берёт скальпель. — Постарайся не двигаться.
Мия подходит ближе, её рука находит мою с другой стороны. Пальцы у неё холодные, слегка дрожат, и я один раз сжимаю их — безмолвное послание, что со мной всё в порядке. Что бы ни случилось, я в порядке.
Сейчас мне нужно в это верить.
Скальпель касается кожи. Я чувствую давление — как и говорил Джеймс, — но боли нет. Я слежу за его лицом, за сосредоточенностью в глазах, за тем, как хмурится его лоб, пока он делает надрез всё глубже.
А потом выражение его лица меняется.
— Боже мой, — выдыхает он.
— Что? — Мия подаётся вперёд, пытаясь разглядеть. — Что там?
Джеймс не отвечает. Он смотрит на мою руку с выражением, которое я не могу расшифровать: ужас, восторг — а может, и то и другое сразу. Он берёт набор расширителей, раздвигает края надреза пошире.