Осколки грёз, стр. 77
Чарльз медленно поднялся со стула и, не смея взглянуть каждому из нас в глаза, растворился за кулисами, как актер, навсегда оставивший свою роль.
Мы все сидели неподвижно до тех пор, пока постепенно зал не стали покидать актеры, погруженные в свои мысли. Хизер сидела рядом до последнего ушедшего, пока мы не остались одни.
– Это конец? – с отчаянием в голосе я спросила подругу.
Ответа не последовало. Ее карие глаза хватались за самое дорогое, что у нее было. Театр «Бомонт» мог стать для нее билетом в мир кино, о котором она так давно мечтала. Роли Хизер были культовыми и привлекали к себе внимание известных агентств, не раз пытавшихся выкупить ее как вещь. Она боялась стать марионеткой в их руках, поэтому считала эти предложения несуразными. Хизер хотела добиться всего своими силами в пределах этого дома искусства.
– Нам пора, – вскоре произнесла она, и мы покинули здание.
Направляясь домой, я погрузилась в свои мысли, которые были заполнены ноющей болью. Все, что я когда-то любила – театр, поэзию, Стэнли, Мию, – все так или иначе покидало меня. Они растворялись в воздухе, оставляя после себя лишь едкий пепел. Стоило мне прикоснуться к чему-то действительно дорогому, как в один миг я теряла то, что так и не смогла по-настоящему обрести.
Невыносимые и мучительные месяцы реабилитации Мии после операции привели к положительным прогнозам. Но так продолжалось до того момента, пока врачи случайно не обнаружили воспаление в ее легких, которое проходило бессимптомно на фоне поражения быстроразвивающейся пневмонии. Несмотря на это, она продолжала шутить и до изнеможения смеяться дни напролет, но я чувствовала, что внутри она тяжело борется. Я не могла смотреть на Мию без слез. В последний вечер я была рядом с ней. Ее шутки разбавляли напряженность, царившую в воздухе, но даже они не могли заставить меня перестать замирать от страха и смотреть на часы и кардиомонитор. Подруга боролась за жизнь до последнего, пока последний удар сердца не оставил после себя наступившее затишье.
После этого я еще больше возненавидела Стэнли за то, что он оставил меня одну, когда я так сильно нуждалась в поддержке. Мне пришлось одной заново подниматься на ноги, идти вперед и делать вид, что ничего никогда во мне не ломалось. Его молчание будило во мне старые чувства, которые то и дело норовили вылиться наружу. Каждый раз я заполняла эту гнетущую тоску строчками. Так я справлялась с грузом на душе, подбадривая себя тем, что мысленно Стэнли читал мои признания, теряющиеся между грудами бумаг на моем столе.
Глава 2. Стэнли
– Какого черта, Фриджерс? – мой арт-директор Генри Рассел с яростью влетел в студию. Бросив на стол стопку бумаг, он с недовольством ждал ответа. – Надеюсь, у тебя была веская причина.
Он пробежался глазами вокруг, пока его взгляд не остановился у стола, заставленного четырьмя кружками и заметными возле них пятнами.
– Опять мучит бессонница? – на секунду обеспокоенно, но сдержанно бросил мне Генри.
– Снова, – произнес я, уже смирившись с таким распорядком дня. – Зато посмотри, что мне удалось сегодня написать. Помнишь, я недавно закончил цикл своих картин? Так представляешь, эти работы раскупили все до единой буквально на следующий же день на одном из аукционов!
– Неплохо, неплохо, весьма неплохо. Ты не перестаешь меня удивлять. Твои картины хороши, поэтому такой интерес к ним весьма оправдан. Однако это не отменяет и того, что я все еще жду объяснений, Стэнли! Может, хватит ходить вокруг да около? Иногда мне кажется, что ты совсем забываешь о том, как здесь оказался.
Строгость черного костюма мужчины напрочь заслоняла пробивающиеся сквозь окна солнечные лучи Сан-Хосе, города, прозванного столицей Кремниевой долины. В этот раз Генри смог сочетать свое раздражение даже с одеждой. Вся энергичность и позитив, обычно излучавшиеся от его повседневной ауры, внезапно куда-то исчезли. Он сел на первый попавшийся не запачканный красками стул и решил продолжить сверлить меня свирепым взглядом уже сидя.
– Мне кажется, что я готов выйти в свет, на новый уровень, – неуверенно, но спокойно ответил ему я.
– Что ты только что сказал?
Генри подошел ближе ко мне, приложив руку ко лбу, видимо, чтобы проверить, не случилось ли у меня какого-то обострения из-за недосыпа.
– Тебе не послышалось. Я хотел сказать тебе об этом чуть позже, когда точно получу ответ от администрации, но ты сам все узнал.
– Хочешь сказать, что спустя два года ты решился сдвинуться с места? Святые небеса, неужели они услышали мои молитвы!
– Ты же скептик, Генри.
– После таких новостей не только в Бога поверишь, – минутное молчание сменилось победным ликованием. – Но почему именно Нью-Йорк? С нашими-то связями ты мог бы отправиться в любую точку мира, а не заезженный город небоскребов и свободы.
– На то были свои причины, о которых тебе не обязательно знать. Или мне все же стоит передумать?
– Иногда ты бываешь самой настоящей занозой в заднице. Ты же понимаешь, что меня тоже нужно вводить в курс дела? Твоя самодеятельность не прописана у нас в контракте.
Отчасти он был прав, но за столько лет я так и не смог привыкнуть к тому, что кто-то имеет надо мной власть.
Первые мои выставки после переезда проходили в пределах университета Синта Аведа в Сан-Хосе, где меня и заприметил Генри Рассел, которой впоследствии стал моим агентом, проводником в мир искусства. Он был вторым управляющим в компании «Велесарт», одной из крупнейших в Калифорнии, слухи о которой не раз мелькали в стенах кампуса. Наверное, каждый мечтал хоть раз оказаться в этом месте. Несколько месяцев после одобрения и утверждения моей кандидатуры на должность художника прошли как в бреду. Практически сразу же мы заключили договор о нашем с Генри дальнейшем сотрудничестве. Дни казались бесконечными за постоянными подписями и собраниями необходимых документов, но во мне только начинал разгораться интерес.
Первое время приходилось туго, потому что в кратчайшие сроки нужно было написать несколько работ для первого крупнейшего показа в картинной галерее. Поначалу я был всего лишь отвлекающим зрелищем перед настоящими звездами, но позже слава настигла и меня. Только я предпочел остаться в тени. Мне пришлось выбрать путь невидимки, навсегда забыть о том, кем я был на самом деле. Никто точно не знал, как выглядел известный художественный деятель, за чьи полотна боролись на голову отбитые олигархи со всего штата.
– Завтра вылетаем первым же рейсом. Нас встретят в аэропорту. Осталось решить вопросы насчет проживания. Займешься ими?
– Считай, что я уже решил эту проблему. В этот раз, старик, мы точно мелочиться не будем. Только сегодня я продал твое искусство за двести тысяч долларов! Объясни мне только одно, почему с такими бабками ты до сих пор здесь? – Продюсер закинул руки за голову, запрокинув следом на стол свои до блеска начищенные лакированные туфли.
– Ты же знаешь, что такая жизнь мне не по душе. Я не чувствую себя частью сборной элиты, которая только и делает, что раскидывается деньгами. Для счастья мне нужен только мольберт, пару красок, кисть…
«И Эмили», – вновь напомнил себе, будто опасаясь забыть ее имя.
– Я, конечно, был в курсе, что все художники больные на голову, но теперь точно в этом убедился. Если выставка завлечет известных личностей, то поверь, тебе просто некуда будет деться. Ты станешь звездой, и тебя будут ждать уже совсем другие правила. Подумай об этом.
– Непременно, если в моем плотном графике найдется свободная минутка для подобных размышлений.
– Ты недооцениваешь свои возможности и постоянно топчешься на одном и том же месте. Тебе определенно нужно расслабиться. Бар? Джакузи? Можем позвать девчонок. Видел бы ты, какие недавно к нам пришли менеджеры! – Генри с противной животной ухмылкой уставился на меня, специально сделав акцент на последнем сказанном предложении.
– Пожалуй, я откажусь.