Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 94

Рат сидит у окна с тарелкой сосисок. Человек Ковальчука устраивается возле газетного киоска. Людей Рата я не вижу, что говорит в их пользу.

Я подхожу к нему, желаю приятного аппетита и присаживаюсь рядом.

– Не было времени даже перекусить, – объясняет он свою трапезу.

– Наша служба и опасна, и трудна, – шучу я в ответ, мы сидим молча еще несколько минут.

– Водитель, – ровно в пять говорит Рат, не поднимая глаз.

Я смотрю в стекло окна на то, что творится за моей спиной.

От входа идёт Фридрих в кожаной куртке. В правой руке – красный фибровый чемоданчик, в левой – ключ от камеры хранения. Лицо скучающее, движения свободные. Он действительно думает, что везёт только какие‑то очень легкие образцы.

У табачного ларька мужчина в коричневом костюме складывает газету. Тот самый, которому в гостинице подали вазочку. Он дожидается, пока водитель пройдёт, и движется следом.

– Пуллах, – тихо говорит Рат.

– Ваши установили?

– Официант установил. Он подаёт кофе двум наружкам и считает это работой в сфере обслуживания.

Водитель подходит к камерам хранения. Возле нужной ячейки молодая мать пытается усадить на чемодан девочку лет пяти, чтобы защёлкнуть замки. Девочка смеётся и поджимает ноги. Водитель стоит немного, затем просит обоих немного подвинуться. Ячейка номер тридцать шесть заранее занята и закрыта, но Фридрих легко открывает ее ключом.

Мужчина Пуллаха замедляется у расписания.

Второй появляется от платформ. Худой, в синем плаще, без багажа. Он не смотрит ни на водителя, ни на красный чемоданчик. Смотрит на коричневый костюм у расписания.

– Вот и Кельн, – шепчет Рат.

Он проходит к кассам, покупает билет и возвращается к киоску. Всё правильно, если придётся идти за водителем на платформу, билет у него уже будет. Мужчина Пуллаха снимает шляпу, протирает ленту платком и тоже видит его. Два человека узнают друг в друге профессию раньше, чем видят лицо.

Водитель запирает чемоданчик, потом покупает кофе в буфете и быстро выпивает его, стоя у столика. Убирает ключ за пепельницу под свой чек и уходит. На его месте почти сразу оказывается худой. Он берёт пепельницу, как будто ищет свободный стол и видит ключ под бумажкой.

Коричневый костюм смотрит на него через стекло киоска.

Худой не берёт ключ. Проходит мимо, покупает коробок спичек в киоске и выходит на платформу. Человек Пуллаха движется следом – уже не за водителем, именно за ним.

Через несколько секунд от весов отделяется третий мужчина, пожилой, с хозяйственной сумкой, он тоже идёт за коричневым костюмом.

– Второй Пуллах, – говорит Рат.

Цепочка вытягивается к платформам: Кёльн, Пуллах, снова Пуллах. Красный чемоданчик остаётся в ячейке, водитель ушел в гостиницу. Каждый получает правду, которую я ему обещал. Кёльн видит, кто пришёл на его немудреную приманку. Пуллах теперь знает, что Кёльн полез к его мюнхенской фирме. Теперь им предстоит решить, что делать друг с другом.

Люди Ковальчука и Рата запоминают и фотографируют людей Кельна и Пуллаха, что теперь они будут с ними делать – я пока не знаю.

На платформу подают поезд. Солдат обнимает трёх женщин по очереди, получает четвёртое яблоко от девочки, потом вскакивает в вагон уже на ходу. Мать наконец закрывает чемодан. Мальчишки у весов обнаруживают, что автомат не принимает пуговицы, и отправляются искать настоящую монету перед вокзалом.

Через десять минут человек Кёльна возвращается один. Берёт ключ из‑за пепельницы, достаёт красный чемоданчик и уносит к служебному выходу. Пуллахов нет. Они ушли за ним или он за ними – первый круг можно считать законченным.

Рат не идёт дальше.

– Этого нам достаточно, – замечает он.

– Ваши люди продолжат их вести? – не понимаю я.

– До границы вокзала. Потом мужчина из Кельна получит возможность уйти, как уже ушли двое из Пуллаха. Нам нужно было увидеть лица, а не оформить задержание без весомого повода.

Он направляется к телефонным кабинам. Я остаюсь возле буфета и смотрю, как продавщица режет колбасу одним ножом для всех бутербродов. Передо мной советский сержант считает мелочь и отказывается от кофе, когда узнаёт цену. Через минуту все равно возвращается, отдаёт монеты и просит налить без сахара.

Рат звонит меньше двух минут. Из кабины выходит женщина с ребёнком, которой он придерживал дверь. Мальчик тащит деревянный самолёт за верёвку, одно крыло цепляется за порог. Рат освобождает игрушку, затем возвращается ко мне.

– Байеру передали. Он ждёт нас в ресторане наверху.

– Через кого?

– Через человека, который не пойдёт за нами.

Мы поднимаемся в ресторан на втором этаже. Из окон видны пути, крыши составов и гостиница «Нева» за площадью. Высотный корпус кажется отсюда ближе, чем служебный выход, от которого началась поездка чемодана.

В ресторане занята половина столов. Двое польских железнодорожников обедают, не снимая форменных фуражек. Возле окна мать чистит апельсин одной длинной полосой, а девочка держит кожуру у лица и морщится от брызнувшего сока. Байер сидит в глубине, перед ним тарелка с холодной говядиной, стакан воды и все та же книга Нимцовича возле портфеля.

Он не спрашивает о чемодане сразу. Предлагает заказать еду и ждёт, пока официант принесёт меню.

– У вас до поезда меньше часа, – говорит Рат.

– До отправления сорок минут. Я уже пообедал, так что все нормально.

Он отодвигает тарелку и ждёт доклада, поглядывая на вокзальные часы.

– Наш человек видел второго, – продолжает Байер. – Тёмные волосы, серый шарф, шрам возле правого уха.

– На вокзале был человек с таким описанием. Он пошёл за вашим наблюдателем к платформам, – подтверждает Рат.

– К чемодану не подходили?

– Нет.

– За водителем?

– Тоже нет.

Байер пьёт воду и ставит стакан точно на мокрый круг.

– Значит, другой конторе нужны не мои бумаги. Они проверяют моих людей.

– Или вас, – говорит Рат.

– Для этого достаточно подождать у гостиницы, – отвечает Байер.

– Они и ждали, – предупреждает его Рат, уже зная результаты наблюдения.

Байер принимает поправку, кивая головой. Снимает портфель со свободного стула, кладёт на колени и открывает замок. Из внутреннего отделения достаёт три сложенных листа и один конверт.

– Фотография остаётся у меня до Берлина. Там её сравнят с нашим снимком Мертенса. Если человек тот же, через два дня вы получите подтверждение.

– Через торговое управление?

– Через тот же путь, которым пришла заявка.

– А если не тот?

– Верну фотографию.

Рат вопросительно смотрит на меня. По условию Ковальчука снимок можно было только показать. Байер уже унёс его из гостиницы. Забрать его сейчас означает закончить обмен без накладных. Оставить означает нарушить оговорённую границу, хотя фотография является копией и её содержание Байер увидел.

Я чувствую знакомое желание быстро решить за всех. Оно возникает прежде, чем успеваю вспомнить распоряжение Гурьева. Вчера я обещал не принимать единственных решений. Сегодня единственное решение снова кажется самым удобным.

– Фотография останется в книге, – говорит Рат. – Книгу до Берлина несёте сами. Никаких копий до проверки.

Байер закрывает портфель не сразу.

– Вы собираетесь довериться коммерсанту? – удивляется он.

– Я предлагаю условие, которое можно проверить на границе. Если книги и фото при вас не будет, наш разговор продолжится иначе, – выдвигает свои условия майор.

– На границе книги проверяют таможенники, – улыбается Байер.

– Они тоже умеют читать фамилии владельцев, – не улыбается Рат.

Байер кладёт книгу в портфель поверх фотографии. Я ничего не добавляю от себя. Облегчение от того, что решение принял Рат, смешивается с досадой на самого себя. Два дня назад я счёл бы свое молчание потерей инициативы. Сейчас оно всё равно даётся с трудом, но спорить с условием Рата мне совершенно незачем.

Граница – его зона влияния.