Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 91

Они обсуждают дочерей, замки и цену контактов. Байер уступает четыре процента, Бортник требует восемь, сходятся на пяти и дополнительном комплекте образцов. Пал Палыч записывает всё на обороте листа с первомайской разнарядкой.

– Я позвоню на завод, – говорит он. – Они сегодня до четырёх. Если начальник снабжения уже ушёл, поймаю дома. У него жена трубку берёт честнее.

Он уходит к стойке. Байер дожидается, пока широкая спина скроется за искусственной пальмой. Официантка ставит перед ним кофе. Байер просит чай и оставляет чашку с кофе нетронутой. Когда она уходит, он наконец кладёт ладонь на серо‑зелёный переплёт.

– Теперь обойдемся без заводского серебра, герр Соболев. Где вы её нашли?

– Книгу принёс ваш знакомый по имени Вайс. Сказал, что она предназначалась нашему сотруднику.

– А где она была до Вайса? – интересуется Байер.

– Этого он не объяснил.

Байер открывает заднюю крышку и проверяет владельческий штамп. Большим пальцем проводит по выцветшему адресу, потом перелистывает несколько страниц без пометок. Возле главы о блокаде он задерживается, будто ищет оставленный когда‑то лист.

– Я дал её Гансу Бернеру еще в ноябре. Он обещал вернуть через неделю. Видите, как бывает с книгами. Забирает один, а возвращают другие люди.

– Он обещал передать такое же издание другому человеку, – напоминаю я довольно острую тему.

– Алексей Аникин.

Имя произнесено ровно, я тоже никак не показываю, что ждал его.

– Откуда вы знаете?

– Бернер спрашивал, можно ли достать второй экземпляр. Я нашёл один в Бонне, но он не успел забрать.

– Уехал раньше? Мне тоже сообщили про его отъезд.

Байер закрывает книгу и не спрашивает, кто сообщил. Возможно, ему известен путь Бернера до границы, а возможно, только факт отъезда. Различить эти возможности по его лицу не удаётся.

Рат придвигает к себе каталог, освобождая место на столе.

– В субботу возле дрезденской стройки человек, связанный с мюнхенской фирмой, убил местного инженера. Он ушёл через Западный Берлин. Человек по имени Крамер вчера прошёл Фридрихштрассе с документами торгового представителя. Его встретила служебная машина, люди из нее сфотографированы.

– Какой фирмы?

Я называю мюнхенскую фирму из записной книжки. Он не переспрашивает написание.

– Время?

– Четырнадцать пятьдесят.

– Машина?

– Не установлена. Известно только, что его встретили у вас.

– «У вас», – повторяет Байер и внимательно смотрит на меня. – Значит, всё‑таки не только инженер.

– Инженерам тоже иногда дают часы для вопросов.

Он смотрит на моё запястье. Там Соболевские часы, дешёвые, советские.

– Что вы хотите купить этой информацией?

– Понять, почему вашу книгу носит человек Пуллаха, – запускаю я первый пробный шар.

– Вы уверены, что Вайс – человек Пуллаха? – внешне заметно удивляется Байер.

«Наверно, тогда все же нет, Вайс не работает на Кельн», – понимаю я по удивлению коммерсанта.

– Нет, – признаюсь я.

– Хороший ответ.

– Поэтому и пришёл к вам, а не к нему, – тут же объясняю свой выбор.

Байер отодвигает кофе. Его радушие никуда не исчезает, просто становится ясно, что оно умеет обходиться без лишнего тепла.

– Ваш молодой шахматист поступил разумно, – говорит он. – Сразу рассказал майору Ковальчуку про журнал и Бернера. Разумные молодые люди редки. Их особенно жалко ломать.

Я не шевелюсь, слушая столь откровенное признание старого разведчика, которое у него тоже откуда‑то взялось.

– Если к вечеру одно кёльнское письмо окажется на столе у оберст‑лейтенанта Кранца, Аникина не посадят. Он ведь признался сам. Его просто уберут от шифров, вернут в Союз и ещё лет десять будут спрашивать на каждой аттестации, почему он принимал подарки от иностранца, даже обычный шахматный журнал. Иногда, герр Соболев, чтобы уничтожить человека, не нужно доказывать его вину. Достаточно сделать его неудобным для начальства, – еще раз весьма откровенно говорит Байер, называя свою цену за нашу информацию.

Это обычный шантаж, но уже изрядно запоздалый. Теперь пришло время давать ответ на него.

Я достаю снимок Крамера и кладу поверх заявки. Байер не берёт его сразу. Смотрит с расстояния, затем надевает очки плотнее и подносит фотографию к свету.

– Он назвался Куртом Мертенсом, – сразу вспоминает характерную внешность.

«Хорошее сведения для меня и Рата», – ценю я откровенность Байера за нашу откровенность.

– Где?

– В Мюнхене. Приходил в «Келлер и сын» за копиями технических паспортов. Платил наличными и просил отдельные счета на каждую работу.

Рат вынимает карточку с адресом фирмы и кладёт рядом. Байер сравнивает телефон, улицу и почтовый индекс.

– Эти данные открыты, – говорит он.

– Поэтому их можно легко проверить, – соглашается Рат.

– Фотография тоже?

– Снята в поезде до перехода. Время и пункт есть в пограничном журнале.

Байер возвращает снимок.

– Мертенс приходил дважды. Во второй раз принёс три накладные на контактные группы. «Келлер и сын» должен был переснять их и уменьшить до формата почтового конверта. Заказ обычный, если не читать количество.

– Вы их читали?

– Я проверял счёт фирмы. Копирование оплатили через одну из моих контор.

– Зачем фототехнической фирме ваши деньги?

– Ей мои деньги не требовались. Человек, проводивший платёж, использовал старое соглашение. Я заметил это после квартального отчёта.

Он открывает гостиничный конверт, где лежат сложенный счёт за междугородний разговор и квитанция ресторана. Накладных среди них нет.

– Эти копии у вас? – спрашивает Рат.

– В портфеле.

– Мы принесли фотографию и сведения о переходе, – напоминает он нашу цену.

– Вы принесли фотографию человека, которого мои знакомые уже потеряли. Мне нужно понять, кто сейчас идёт за мной, – спорит с ним Байер.

– Об этом мы договорились отдельно, – не уверен сейчас Рат.

– Для вас отдельно. Для меня всё происходит в один день, поэтому договор один, – выставляет свое условие Байер.

Байер говорит без нажима. В его голосе нет испуга, но портфель он поставил между собой и спинкой кресла, а не под стол. Когда возле лифтов появляется мужчина в коричневом плаще, Байер перестаёт складывать квитанции. Мужчина проходит к стойке, покупает открытку и просит марку. Байер продолжает только после того, как тот отходит к письменному столу.

– Мюнхенская фирма существует восемь лет, – говорит Байер. – В ней три служащих, два телефона и ни одного склада. По официальным документам она торгует промышленной автоматикой. По нашим – оплачивает расходы, которые Пуллах не хочет проводить через собственную бухгалтерию. Мы держим её почту под наблюдением. Неделю назад кто‑то запросил копии четырёх накладных, связанных с этой фирмой.

– Кто?

– Если бы я знал имя, мы разговаривали бы иначе. Запрос пришёл через старый канал людей Гелена. В тот же день Бернера начали вести плотнее. А потом Крамер приехал убивать немецкого инженера, – негромко рассказывает он.

«Да, он все знает, что убит именно инженер».

– Не только убивать. Он искал документы, бывшие в тот момент при инженере, – говорю я.

– Значит, документы касались не одного вашего покойника, – согласен коммерсант.

Байер складывает конверт пополам и убирает обратно.

– В накладных были детали? – спрашиваю я.

– На бумаге всегда есть детали. Бумага не любит пустоты. Серебряные контакты, реле, измерительные головки. Всё дорогое, маленькое и такое специальное, что таможенник предпочитает просто поверить печати, – рассказывает Байер.

– Куда шёл товар?

– В Бонн. Через две посреднические фирмы.

Рат говорил о боннской кассе. Байер называет Бонн и накладные. Между этими словами лежат ящики с деталями, которых, возможно, никогда не существовало.

Я не произношу такие слова вслух. Байер и без меня знает свою половину.

– Покажите накладные.