Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 90
Глава 14
Первые несколько шагов ничего на его лице не меняют. Возле столика он снимает очки, протирает одно стекло платком и снова надевает.
– Господин Рат, – узнает он Мартина.
– Господин Байер, – поднимается тот. – Знакомьтесь, инженер Соболев из советского представительства. Он разбирается в пускателях и будет нашим техническим консультантом.
Мы обмениваемся рукопожатиями. Ладонь у Байера мягкая, ногти короткие, но рукопожатие сильное, на секунду дольше просто вежливого. Акцент тоже заметный, рейнский, без малейшей попытки его спрятать.
– Герман Байер.
– Андрей Соболев.
– Знаю. Генрих Оттович хорошо о вас отзывался, – быстро удивляет меня он, пока Бортник расставляет ящички по столу.
«Вайс и тут успел предупредить Байера», – решаю я, все равно не понимая игры самого Вайса.
Все правильно, время нет смысла терять, когда нужно заключить сделку и уже потом решать другие вопросы.
Я кладу книгу Нимцовича перед ним.
– Тогда начнём с возврата вашей собственности.
Большой палец Байера останавливается на обложке, но только палец, лицо сохраняет внешнее радушие.
– Где вы её взяли? – удивляется он, как мне кажется, больше для вида.
– Генрих Оттович принёс вчера вечером. Для нашего молодого шахматиста, – объясняю я.
Байер открывает обложку, проверяет надпись и закрывает. Пал Палыч в это время снимает крышки с образцов и ничего не замечает или проявляет редкий талант замечать только то, на чём можно заработать.
– Книги часто путешествуют, – говорит Байер.
– Эта особенно, – не спорю я.
– Я одолжил её человеку в Лейпциге. Он обещал вернуть ее, но не сдержал слово.
– Герру Бернеру? – решаю я назвать имя, пусть Ковальчук был против.
Чутье старого разведчика говорит мне, что сейчас в цене откровенность в разговоре, смутными намеками ничего толкового не добьешься. Рат тоже внимательно ждет ответа, не мешая мне разговаривать с Байером.
Теперь останавливается и лицо коммерсанта. Но ненадолго, ответ я получаю совсем уклончивый.
– Вы быстро читаете, герр Соболев.
– Не книгу. Только владельческие надписи, – признаюсь я.
Официант приносит кофе. Молодой, прилизанный, с тонкими усами, прежде чем поставить поднос, он переставляет вазочку с бумажными гвоздиками с нашего стола на соседний. Там сидит одинокий мужчина в коричневом костюме и читает меню уже вверх ногами. Официант не смотрит на него ни разу.
Счёт он кладёт перед Байером. Тот приписывает номер комнаты и расписывается, не взглянув на сумму. Пал Палыч платит наличными за свой кофе, дожидается сдачи и убирает квитанцию в нагрудный карман. Для одного кофе сразу идёт на счёт фирмы, другому ещё предстоит доказать собственной бухгалтерии, что он был как‑то особенно нужен международной торговле. До завершения сделки принимать любое угощение не по правилам социалистического мира, да и после нее тоже.
Байер выдвигает вперед первый ящичек.
– Контактная пластина. Серебряно‑графитовый сплав. Тридцать тысяч включений без заметного износа.
Пал Палыч тут же требует объяснить, что значит «заметный» и кто будет подобное замечать на тридцать тысяч первом. Разговор на десять минут становится настоящим торгово‑промышленным. Байер называет цифры и стандарты, я проверяю размеры штангенциркулем, Бортник торгуется так, словно серебро добывают лично у него во дворе. Два образца годятся. Третий толще на три десятых и в наши пускатели не встаёт.
– Можно снять кромку, – говорит Байер.
– Можно, – соглашаюсь я. – После этого гарантия останется у вас, зато напильник у нас.
– Вы инженер старой школы, – замечает он.
– Металл тоже.
Байер смеётся. Смех громкий и заразительный, за соседним столом мужчина откладывает перевёрнутое меню.
– Герр Бортник уже объяснил мне, что без вас советская промышленность ничего не покупает, – меняет тему Байер.
– Я объяснил, что без инженера мы не узнаем, что именно покупаем, – поправляет Пал Палыч.
– Мне сказали, что у вашего завода трудности со старой аппаратурой, – сразу переходит к деловой части коммивояжер.
– Трудность у снабжения. Аппаратура пока работает, но лучше позаботиться о ней заранее, – отвечаю я.
– Так обычно и начинается срочная заявка, – улыбается Байер.
Реплика звучит привычно, без попытки понравиться. Байер садится, кладёт портфель на соседний стул и читает первый лист заказа. До книги больше не дотрагивается.
– Двести сорок комплектов. Какой пускатель?
Я называю серию. Он просит образец, я разворачиваю промасленную бумагу. Контактный мостик оставляет на салфетке серый след. Байер берёт его через платок, внимательно рассматривает рабочую поверхность, затем достаёт из кармана складную лупу. Теперь изучает наш образец через нее.
– Серебряно‑кадмиевый сплав. Эти ставили до шестьдесят седьмого года. Потом изменили крепление и сам состав.
– Новые не подходят по толщине, – объясняю я.
– Они и не должны подходить. Здесь лишняя половина миллиметра, – согласен коммерсант.
Он проводит ногтем по краю, хотя точного размера так не получить.
– Ваши люди пытались подложить прокладку? – показывает, что уже в курсе проблемы и знает один способ ее решить.
– Уже пытались. Пускатель держит, но принимать решение с прокладками для двухсот сорока комплектов никто не хочет, – объясняю я.
– Для одного пускателя прокладка допустима. Для всей партии решение нужно оформлять, – полностью согласен со мной предприниматель.
Байер возвращает мостик на бумагу, несколько секунд изучает подписи, спрашивает о сроке и форме оплаты. Рат отвечает за внешнеторговое объединение. Расчёт пойдёт через клиринговый счёт, техническую приёмку проведут на заводе, перевозку должна взять продавшая сторона. Всё это относится к настоящей сделке. Байер делает пометки в гостиничном конверте, уточняет упаковку и просит не обещать цеху поставку раньше июля.
– В Федеративной Республике такие контакты ещё есть на складах, – говорит он. – Но продавцы очень любят вспоминать об их редкости после того, как услышат слово «Восток». Поэтому быстро и незаметно скупить не получится, нужно какое‑то время, две‑три недели, как минимум, за прежнюю цену.
– Нам нужен точный расчёт, а не ваше сочувствие, – отвечает Рат.
– Поэтому я и спрашиваю о платеже.
Разговор мог бы продолжаться без книги. Пал Палыч получил бы ответ, управление подготовило письмо, Байер заработал процент. Даже если накладных не окажется, сделка не исчезнет.
К нам подходит администраторша.
– Герр Байер, Кёльн готов. Кабина номер три.
– Наконец‑то, – он смотрит на часы. – Сорок две минуты. За такое время моя жена успевает передумать, простить и снова передумать.
Он извиняется и идёт к телефонным кабинам. Через стекло видно, как он снимает трубку, дожидается голоса и сразу меняется. Плечи опускаются, свободная рука ложится на стеклянную перегородку.
– Гизела? Да, я. Нет, не кричи, слышно хорошо… Я помню про торт. Шоколадный, не ореховый. Сабина ореховый не любит, это ты любишь… Свечей двенадцать. Почему тринадцать? Ей двенадцать исполняется, не надо торопить ребёнка… Красная коробка в шкафу, ключ у соседа. Нет, до среды не открывать. Скажи ей, что я буду к обеду. Обязательно.
Он долго слушает, улыбаясь так, как не улыбался ни разу за столом. Потом просит дать трубку дочери. Мы не слышим ответа, только его голос:
– Маленькая, папа всё помнит. Да. И колокольчик тоже. Нет, цвет не скажу. Потому что тогда какой это подарок? Спи сегодня и завтра. В среду можешь не спать… Целую.
Байер вешает трубку, секунду стоит, глядя на чёрный аппарат, и возвращается.
– Дети считают, что отцы существуют для подарков и обещаний, – говорит он, садясь. – Самое приятное – они правы.
Пал Палыч поднимает образец к свету.
– Двенадцать – хороший возраст. Моя в двенадцать потребовала собственный ключ от квартиры. Я дал. Через неделю потеряла и потребовала новый замок, – поддерживает он отцовскую тему.