Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 86
– Маргарита Тихоновна сегодня звонила, – говорит он. – Сердилась на Инге. Та обещала принести чулки к Первому мая и исчезла. Вы её после нашего вечера не видели?
– Нет.
– Жаль.
Он произносит это, разглядывая не меня, а тёмную кромку кофе в чашке.
«Инге попала в разработку, а теперь находится в розыске, – я понимаю, что данную информацию Вайс знает уже давно. – То есть именно он сам решал, стоит ли ей появляться на встрече с ожившим покойником. Все же отправил, хотя это было бы верное задержание, не придумай Инге очень ловкий ход с исчезновением. Или это уже сам Вайс решил сдать заведующего ателье ради своей верной помощницы?»
За окном мальчишки начинают барабанить по перевёрнутому жестяному тазу. Фрау Кемпе кричит из кухни, что после восьми часов двор принадлежит жильцам, а не революции. Барабан смолкает, слышатся смех и топот убегающих ног.
– Вы ее читали? – киваю я головой на книгу.
– Давно. У Нимцовича мне нравилось отношение к заблокированной пешке. Её можно не брать. Она остаётся противнику, но закрывает дорогу его же фигурам, – теперь гость смотрит мне в лицо.
«Но ведь он сейчас говорит именно про меня, что такая пешка я сам», – сразу же понимаю я.
– Пешка может далеко пойти, – говорю я.
– Если ей оставили поле. Но сама не может ничего, – подчеркивает Вайс. – Опытные игроки никогда не дадут пешке свободного поля.
«Пешка теперь и сама опытный игрок. С моим опытом в подобной деятельности я ни в чем не уступаю тому же Вайсу, несмотря на молодость Соболева, – могу я себе сказать сейчас. – Сейчас я и правда – пешка, но могу пройти в ферзи. Даже должен там оказаться».
Вайс ставит чашку на блюдце так осторожно, что фарфор касается фарфора почти без звука.
– В городе говорят, вчера стреляли на стройке, – продолжает уже знакомую тему Вайс. – И что там был какой‑то русский.
– В городе к утру было семь русских. К вечеру, наверное, стало больше, – улыбаюсь я. – Слухи, самое обычное дело.
– Вы считали?
– За сегодняшним завтраком услышал от соседей. Мяснику на углу рассказала кондуктор трамвая, – отказываюсь я отвечать на его провокационные вопросы, с некой издевкой сейчас сам провоцирую гостя.
Он едва заметно улыбается.
– Значит, слухи преувеличивают.
– Обычно они просто торопятся, – подтверждаю я.
Вайс кладёт левую ладонь на книгу. Белая полоска исчезает под манжетой.
– Передадите Аникину?
– Обязательно.
– Только попросите вернуть. У книги есть хозяин, – ставит он условие зачем‑то.
– У всего есть хозяин? – считаю нужным спросить я.
– Почти у всего. Иногда вещь долго ходит по чужим рукам, поэтому люди начинают ошибаться.
Он смотрит на меня поверх чашки. Из кухни доносится звон посуды, фрау Кемпе – в нескольких шагах.
На столе между нами лежит Нимцович. В управлении Гурьева – осталась записная книжка Крамера, где есть описание примет Вайса. В кармане Лоренца – вырванный лист с моей фамилией, результат непростого соглашения, по которому все молодцы.
Теперь человек, которому, по моему мнению, подчинялись Биндер, Крамер и Инге сидит рядом и откровенными намеками обещает полностью заблокировать мне будущую жизнь в комитете.
«Посмотрим, дорогой Генрих Оттович, куда нас обоих выведет жизнь», – хочется мне сказать гостю, но я молчу.
Уже давно знаю, что не обязательно оставлять за собой последнее слово. Результат показывают именно дела.
– Мы не доиграли, Андрей Николаевич, – говорит Вайс. – Помните?
– Помню. И уверен, что доиграем обязательно, – теперь я тоже бросаю Вайсу определенный вызов.
– Вот и хорошо. Я не люблю незаконченных партий, – вот сейчас его слова кажутся мне незаметной угрозой.
Но я уже понимаю, что все обстоит совсем не так, как сейчас мне кажется.
Если Вайс имеет отношение к Крамеру, то пришел не для того, чтобы закончить работу. В столовой фрау Кемпе для этого слишком светло, слишком тесно и слишком много печенья. Он проверяет сейчас совсем другое, что я вынес со стройки, заметил ли пропавшие часы, говорила ли со мной Инге. После «Цур Линде» и Йоханнштадта третий выстрел подряд связал бы все подобные события даже для самого ленивого следователя.
– После вчерашнего дня ваши главные фигуры будут заняты вами, Андрей Николаевич. Вооружённый инженер, чужие машины, поездки вне маршрута, человек в розыске под прачечной. У начальства возникает желание сначала ограничить движение, потом строго выяснять подробности, – теперь Вайс уже ничего не скрывает.
«Вот и новая угроза для меня, открыто и без лишних реверансов, – понимаю я. – Все‑таки я спровоцировал обычно невозмутимого герра Вайса. Поэтому он не смог сдержаться».
Слова перечислены не в том порядке, в каком их мог бы узнать какой‑то сосед по пансиону. Оружие относится к Пишену, машины к моим поездкам последних дней, маршрут к служебным журналам представительства. Стройка только даёт повод сложить их вместе, но все мои прегрешения известны Гурьеву. Ведь именно он пока решает, что из них было сделано неправильно, а что – настоящий подвиг на службе Родине.
«Только одно мое чудесное спасение повело все спланированные Вайсом события по совсем другому пути. Где всем хватило и побед, и поражений, так что теперь наступило шаткое равновесие. Поэтому Вайс и пришел проведать меня, чтобы еще раз посмотреть на человека, который все же выжил, хотя по его приказу должен был обязательно умереть», – теперь понимаю я.
«Он хочет понять, почему все пошло не так. Наша сеть не разгромлена, в отличии от западной, за простую смерть Биндера, к которой его приговорили, как использованное изделие, пришлось очень дорого заплатить. Еще возможен серьезный международный скандал, когда всплывет, что западные ликвидаторы убивают на территории ГДР ее же граждан. Все данные для подобного расследования и оглашения результатов у наших служб есть. И выпущенный за Стену агент, и встречающие его там спецслужбы. Вопрос только в том, нужно ли подобное осложнение в тот момент, когда в Бонне решают судьбу восточных договоров. И нужны ли они на самом деле Советскому Союзу и ГДР?» – задумываюсь я первый раз.
– Соседи такого знать не могут, – говорю я.
– Это не городской слух, – не спорит Вайс.
– Тогда служебный? Внешняя торговля лезет не в свои дела? – немного щелкаю я по носу своего оппонента.
– Это пока черновик. Даже без подписи. В понедельник он станет трудным вопросом для вашего начальства, – любезно объясняет мне Вайс, делая вид, что не заметил моего щелчка.
– Почему вы говорите мне об этом? – становится интересно.
– Чтобы вы не приняли проверку за случайность, – тут же предупреждаем меня Вайс.
– Это предупреждение?
– Нет. Проверка уже подготовлена, предупреждения не будет, – отрезает он.
«Откуда у него выход на наш верх, если он может так быстро осложнить мне жизнь? – сейчас задумываюсь я в первый раз. – Книги жалоб около комитета не висит. Значит, я все же здорово испортил планы Вайсу, если он сам пришел угрожать и провоцировать, чтобы получить хоть какую‑то информацию. Ничем другим его поведение я объяснить не могу».
Вайс берёт с колена перчатки.
– Если вас будут держать на заводе, и вы станете каждый день три раза отмечаться у дежурного, новый человек с пистолетом никому уже не понадобится, – сейчас он очень серьезен, потому что говорит самое главное.
– А если бумаге не поверят? – интересует меня.
– Проверка всё равно начнётся, – убежден Генрих Оттович, но все же не уверяет меня, что она обязательно плохо для меня закончится.
На втором этаже закрывают окно, стекло коротко дребезжит в раме.
Вайс встаёт, оставив книгу на столе.
– Передайте Аникину. Книга ему пригодится.
Он надевает перчатки, светлая полоска на запястье исчезает, и выходит из столовой, не прощаясь. В прихожей фрау Кемпе открывает ему дверь, Вайс галантно благодарит её и выходит.
– Вежливый человек, – говорит она. – Только кофе почти не пил.