Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 72

«Он умирает», – понимает взрослое сознание.

Ковальчук находит входное отверстие под ключицей, второе ниже лопатки. Прижимает пакет к ране и зовёт по коридору. Наверху отвечают. Санитарная машина ещё в пути, но водитель и сменный мастер несут складные носилки.

Из глубины здания доносится металлический удар. Затем другой, ближе к верхней лестнице. Кто‑то там идет, уже не маскируюсь.

Ковальчук смотрит на меня.

– Где ложная копия?

– В старой распределительной, если он использовал прежнюю нумерацию. Над прачечной.

– Вы уверены?

– Нет. Клаус сказал «наверху». На старом плане только одно помещение отмечено сверху как архив кабельных схем, – не время сейчас отвлекаться на Биндера, если не можешь никак помочь.

Ковальчук передаёт пакет водителю, который уже опустился рядом с Биндером. Тот умеет держать повязку и не задаёт вопросов. За ним появляется немецкий фельдшер со стройки, в белом халате поверх свитера. Он ставит на пол коричневый чемоданчик и просит всех, кто не помогает, освободить место.

– Пойдём к северной лестнице, – решает Ковальчук. – Если копия там, Крамер сам выбрал выход. Биндер остаётся не один.

Я поднимаю с пола трёхгранный ключ и кладу на ящик, чтобы его не затоптали. На металле остаётся кровь, чужая или моя с уже порезанного об осколок пальца. Клаус вдруг немного поворачивает голову к звуку. Возможно, узнаёт свой инструмент. Возможно, уже нет.

Мы уходим из камеры до того, как фельдшер разрезает рубашку на груди Клауса.

Кабельный коридор выводит к лестнице, которую строители перестали использовать после переноса щита. На первой площадке валяется кусок свежей изоляции, дальше на ступенях остаются тёмные следы подошв. Крамер, как назвал его Клаус, не пытается их скрыть. Расчёт на спокойный выход для него уже окончательно сорван, поэтому он спешно ищет другие варианты.

Сверху хлопает дверь. Ковальчук поднимается первым, я держусь на три ступени ниже. В узком пролёте второй пистолет мешает больше, чем помогает.

За дверью находится распределительная. Шкафы сняты, на стене остались светлые прямоугольники и чёрные подписи монтажников. Возле окна стоит металлический стол. На нём раскрыта серая папка, несколько листов брошены на пол.

Ковальчук касается верхнего листа рукой и переворачивает. Это копия заводской спецификации двухлетней давности. За ней идёт перечень кабельных вводов без адресов и фамилий. Бумаги похожи на те, ради которых можно убить, пока не прочтёшь дальше первой страницы.

Биндер не мог знать, когда за ним придут. Значит, ложную пачку приготовил раньше, ещё когда прятал настоящую. Своей последней возможностью поторговаться он распорядился до первого выстрела. Дальше уже пришлось говорить.

– Забрал не это, – говорю я.

– В камере лежала основная пачка?

– Вчера лежала на ящике. Между листами была папиросная бумага, – вспоминаю я.

– На полу она есть.

Ковальчук не задаёт вопроса, который всё равно ничего не вернёт. Сквозь стену проходит тяжёлый гул. Во двор входит измерительная машина. Двигатель работает на низких оборотах, затем водитель дважды нажимает на клаксон, требуя освободить проезд.

На моих часах одиннадцать пятнадцать.

Машина пришла ровно в тот момент, который знали мы, заводской диспетчер и Крамер. Её появление входило в его расчёт. В сером комбинезоне с допуском в кармане он мог бы сейчас выйти вместе с двумя проверенными людьми, пока водитель разворачивается в тесном дворе. Лицо запомнили бы хуже, чем номер машины.

В коридоре справа вдруг скрипит доска. Ковальчук отталкивает меня в дверной проём. Выстрел выбивает из стены известковую крошку и звоном уходит по пустым помещениям.

Человек в сером комбинезоне пересекает дальний проём. Я вижу коротко остриженный затылок, правое плечо и поворот головы перед лестницей.

– Крамер! – кричу я.

Человек резко оборачивается, прячась за дверь.

Лицо узкое, загорелое явно не по саксонской весне, но есть седина на висках, на правой щеке старый белый след. Он не удивляется моему появлению, просто поднимает руку.

Я вижу ствол и тут же падаю за мешки.

Хлопок раздается негромкий, почти домашний. Цемент над головой вздыхает белой пылью. Я стреляю в ответ, не высовываясь полностью. Не попадаю, но человек уходит с линии, по лестнице сразу стучат ботинки.

Ковальчук стреляет один раз. Пуля попадает в дверную коробку возле руки Крамера. Ответный выстрел проходит выше. Крамер стреляет на ходу и не задерживается ради второго выстрела.

Мы выходим в коридор. Ковальчук показывает мне левую лестницу, сам берёт прямой проход. По старой схеме оба пути сходятся в прачечной. На новой левый пролёт обрывается у незаконченной стены, но проём для труб должен остаться.

Я не разгоняюсь. Пол покрыт цементной пылью, поверх неё тянутся кабели и деревянные рейки. Память знает, куда ведёт лестница, но ступени принимает тело Соболева, поэтому правое плечо напоминает о себе на каждом повороте.

За стеной женщина в прачечной требует назвать фамилию. Голос фрау Шольц узнаётся раньше слов.

– Кто вас прислал? Я спрашиваю в последний раз.

– Отойдите, – глухо отвечает мужчина.

– Сначала запишу вашу фамилию, – настаивает она.

В её мире человек возле прачечной обязан либо привезти двигатели, либо знать того, кто снова их не привёз. Четыре дня фрау Шольц добивается одной фамилии и ни за что не отступит перед серым комбинезоном.

Раздаётся удар, затем женский крик. Я протискиваюсь между трубами и оказываюсь в помещении прачечной. Фрау Шольц сидит на полу возле своего табурета. Из головы у неё идёт кровь, график стирок разорван, значит, ударил рукоятью. Крамер уже у наружной двери, выглядывает наружу, потом снова смотрит назад. Под комбинезоном топорщится пачка, стянутая ремнём. Пистолет он держит низко, прикрывая его полой куртки.

Фрау Шольц осталась между мной и Крамером, закрывает мне его до пояса.

– Ложитесь! – кричу я.

Фрау Шольц валится за бетонное основание. Крамер стреляет в мою сторону, даже не целясь. Пуля бьёт в белую плитку, осколок режет мне щёку.

Я отвечаю, когда он уже почти скрывается за дверью. Выстрел уходит в металлическую стойку. За ней двор и люди, второй раз я не стреляю.

Снаружи водитель измерительной машины захлопывает заднюю дверь и сдаёт назад, уводя бригаду из‑под огня. Кузов в тесном дворе разворачивается поперёк прохода. Двое его спутников прижались к стене.

Немец, оставленный во дворе, появляется из‑за кабины и поднимает пистолет. Крамер стреляет первым, пуля разбивает боковое зеркало. Немец уходит за переднее колесо. Между ним и Крамером остаются двое людей измерительной бригады, ответить он не может.

Я стрелять тоже не могу, потому что между нами много гражданских людей.

Крамер резко меняет направление отхода и идёт к воротам заселённого блока. Он больше не изображает техника. Левой рукой придерживает пачку под одеждой, правой ведёт пистолетом по сторонам, заставляя людей отступить. На втором этаже женщина резко захлопывает форточку. Во дворе плачет ребёнок, которого мать успела унести за бельевые простыни.

Сторож тянет створку ворот на себя. Он не слышал приказа, не знает фамилии Крамера и не имеет оружия. Просто увидел чужого человека с пистолетом и решил закрыть единственный выход, за который отвечает.

– Открой, – говорит Крамер.

Сторож продолжает тянуть. Лотта бьётся рядом на поводке, ошейник режет ей шерсть.

Крамер стреляет в землю возле его ноги. Кирпичная крошка летит в сапоги. Сторож выпускает створку, но не отходит. Одной рукой он находит карабин поводка.

– Фас! – кричит он.

Лотта уходит вперёд так резко, что цепь ударяет по столбу. Крамер успевает повернуть пистолет, однако собака прыгает не на руку, а сбоку, цепляется зубами за полу комбинезона и разворачивает его всем телом. Выстрел уходит в ворота. Пачка под курткой съезжает, но остаётся на ремне.

Ковальчук появляется в двери прачечной. Он терпеливо ждёт, пока сторож увидит его и упадёт за будку, линия освободится, затем точно стреляет. Крамер дёргается, прижимает локоть к правому боку. На серой ткани проступает тёмное пятно. Но ликвидатор не сдается, рана оказывается не смертельная, следующей парой выстрелов он загоняет Ковальчука за дверь.