Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 71

Инге пересекает площадь к торговому дому. Женщина с коробкой идёт по другой стороне путей. Мужчина в шляпе задерживается у газетного автомата, пропускает вагон и снова оказывается сзади. Пипер остаётся возле схемы. Его работа закончена, вот теперь он похож на человека, которого действительно оставили.

Я убираю часы в карман, затем возвращаю на запястье. На столе остаются карандаш, ведомость и пятно газетной краски на платке. Закрывать окно нельзя, передвигать чашку служащей тоже. Я проверяю комнату взглядом, хотя ничего своего, кроме времени, сюда не принёс, и быстро выхожу.

На площадке второго этажа две женщины обсуждают, будет ли в продаже в понедельник сахар. Одна держит папку с билетными ведомостями и ключ от нашей комнаты. Мне приходится пройти мимо обычным шагом.

– Вы уже закончили? – спрашивает она.

– На сегодня да. Двенадцатый задержался.

– Он всегда задерживается возле вокзала.

– Сегодня не возле вокзала.

Женщина ждёт продолжения, но снизу хлопает входная дверь. Я киваю ей и спускаюсь. Если она потом заглянет в ведомость, то найдёт правдивую запись о задержке.

Серый «Вартбург» подходит к тротуару, не останавливаясь полностью. За рулём сидит человек Ковальчука, рядом немец в строительной куртке. Задняя дверь открыта изнутри. Я сажусь боком, машина сразу набирает скорость.

– Пост в сознании? – спрашиваю я.

Немец оборачивается. На воротнике у него цементная пыль, в петлице застряла древесная щепка.

– На несколько секунд приходил. Сказал, что техник показал наряд четыреста семьдесят два. Это правильный номер на сегодня. Потом попросил посмотреть портфель.

– Кто попросил? – не понимаю я.

– Наш сотрудник. Тот передал портфель и ударил, когда пост нагнулся к печати внутри. Не стрелял, только оглушил.

– Коллектор?

– Решётка открыта тем же ключом, который хранится у мастера. Запасной вчера был под печатью.

– Значит, не запасной.

Немец качает головой.

– Или изготовлен заранее. Он знал профиль.

Машина пересекает трамвайные пути на жёлтый сигнал. Водитель не включает сирену. На улицах субботнего утра сирена собрала бы у каждого окна свидетелей и сообщила незнакомцу, сколько времени у него осталось. Мы проходим поворот на набережную, впереди грузовик очень медленно развозит ящики с молоком. Водитель «Вартбурга» дважды даёт короткий сигнал, грузовик прижимается к краю только у следующего перекрёстка.

– Измерительная машина где?

– Подходит по графику, – отвечает немец. – Её не отзывали. Она должна закрыть двор на время вывоза.

– Водитель предупреждён?

– Только о строительных работах. У него обычный путевой лист.

До прачечной остаётся меньше квартала, когда из‑под приборной панели раздаётся голос. Радио говорит с помехами, отдельные слова теряются в треске.

– Южный проход чист. Верхний пост на месте. В коллекторе свежая грязь, движение к камере. Майор вошёл со стороны двора.

«Значит, Ковальчук уже там», – немного успокаиваюсь я.

Майор как раз бывший оперативник, хотя давно уже на другой работе.

Водитель нажимает кнопку.

– Машина два, принимаю. До ворот минута.

Ответа нет. Мы сворачиваем во двор заселённого блока. Возле бельевых верёвок женщины разбирают деревянные прищепки, ребёнок толкает перед собой жестяную машинку. Водитель снижает скорость до той, с которой сюда обычно приезжают за жильцом. Только у кирпичного штабеля он снова давит на газ.

Сторож уже открыл створку. Лотта привязана к столбу коротким поводком и рвётся не к машине, а в сторону прачечной. Шерсть на холке поднята, лапы скользят по утоптанной земле. Хозяин контролирует поводок обеими руками.

– Там стреляли, – говорит он, когда мы выходим. – Один раз. Под землей или в трубе, не поймёшь.

– Когда?

– Пока ворота открывал. Минуту назад.

Немец из машины остаётся у двора. Водитель вытаскивает из‑под сиденья пистолет и занимает проход между штабелем и заселённым домом. Сторож смотрит на оружие, затем на меня.

– Собаку отпустить?

– Пока держите. Если из люка выйдет свой, она ведь не спросит документы, – решаю я.

Лотта слышит мой голос и на секунду перестаёт тянуть, но сразу снова поворачивается к прачечной. Воздух из служебного люка пахнет влажным кирпичом и чем‑то острым, похожим на перегретую изоляцию.

У входа лежит сорванная бумажная пломба. Внутри слышны чьи‑то быстрые шаги, потом короткий приказ Ковальчука.

– Соболев, прижмись к стене. Не заходи в свет.

Он появляется из бокового прохода с пистолетом у бедра. За ним идёт человек в рабочем комбинезоне, державший пост в пустой квартире. На рукаве у него кровь, но не его собственная.

– Клаус? – спрашиваю я.

– Из камеры ответил. Пока жив. Нападавший ушёл по кабельному коридору к старой прачечной. Нашёл вторую лестницу, которой нет на новой схеме.

– Она есть на старом плане коллектора, – понимаю я.

– Теперь это знаем и мы.

Ковальчук отдаёт водителю приказ сообщить санитарной машине об огнестрельных ранениях. Человека из квартиры отправляет к северному выходу, немца у ворот оставляет на месте.

– Соболев, со мной до камеры, – говорит Ковальчук. – Биндер может не ответить незнакомому. Дальше без команды не идешь.

«В боевой обстановке мы пока на 'ты», – понимаю я.

Внизу горит одна лампа. Вторая разбита, на полу блестят осколки. Мы идём вдоль стены, обходя кабельные бухты. В темноте впереди кто‑то кашляет, Ковальчук поднимает руку, командую остановиться. Кашель повторяется, в нём нет какой‑то попытки спрятаться.

За поворотом лежит сотрудник с южного прохода. Он прижимает ладонь к плечу, кровь проступила между пальцами. Пуля прошла навылет и разбила кирпич над трубой. Рядом валяется железный лом.

– Сколько их? – спрашивает Ковальчук.

– Один. В сером комбинезоне. Шёл от коллектора, назвал наряд. Я потребовал вторую половину допуска. Он сразу выстрелил через карман, – шепотом отвечает он.

– Видели, куда он делся?

– К камере. Потом наверх. Я успел ударить по трубе.

Над его головой проходит отопительная магистраль. Три вмятины от лома тянутся вдоль металла. Этот звук мы приняли за работу на стройке, но в пустой квартире его услышал второй пост и тут же спустился. Сигнал купил Клаусу несколько минут и сотруднику возможность не истечь кровью в темноте.

Ковальчук перевязывает плечо индивидуальным пакетом, не отрывая взгляда от коридора. Раненый пытается подняться, майор прижимает его обратно.

– Дойдёте до света сами?

– Дойду.

– Тогда идите. Оружие оставьте мне.

Мы продолжаем идти, пистолет Ковальчук вручает мне. У двери кабельной камеры засов срезан не выстрелом, а тонкой стальной пилой. На полу лежит трёхгранный ключ Биндера. Он успел открыть внутреннюю решётку или собирался закрыть её, когда услышал шаги.

Клаус лежит навзничь возле койки. Лампа под жестяным колпаком качается, свет идёт по стенам, от этого кажется, будто камера медленно поворачивается. Рубашка на груди потемнела. Под ним разлился чай из опрокинутой кружки, смешался с кровью и добрался до папиросной бумаги, которую Клаус прокладывал между листами.

«Пачки документов на ящике нет», – сразу вижу я.

Ковальчук проверяет дверь и дальний угол, только после этого опускается рядом. Я слышу, как он зовёт Биндера по фамилии, сейчас Клаус не отвечает раздражённо. Его глаза открываются не сразу. Взгляд проходит мимо майора, останавливается на моём лице.

– Клаус.

Он пытается вдохнуть глубже. Воздух выходит с тихим свистом.

– Это был Крамер, – говорит он.

Имя почти теряется в шуме трубы.

– Тот, что был в поезде?

– Нет, у Инге в коридоре… – шепчет он и замолкает.

– Видел у Инге? – не понимаю я.

Клаус моргает. Да или просто боль, различить невозможно. Здоровая рука сжимает край моей куртки.

– Наверху… копия.

– Какая копия?

– Пустая. Он поверил…

Пальцы разжимаются, но взгляд остаётся ясным ещё несколько секунд. На следующем вдохе свист становится тише, слова уже не выходят из рта.