Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 7
Или я догонял стрелка, или разбирался с наследием Биндера, или забирал из «Цур Линде» жизненно крайне мне необходимые вещи Соболева. Тянуть с ними было точно нельзя ни одной лишней минуты, народная полиция на вызов со стрельбой приедет максимально быстро. И меня потом ни за что не отпустит без серьезного опроса с обязательной доставкой в больницу.
— То есть сначала сразу повезет в больницу, а уже там начнет снимать допрос по всем правилам, — понимаю я примерный порядок действий.
«Ведь стрелял в меня не какой-то никому неизвестный гражданин, которого я могу все-таки не знать. А человек, с которым меня здесь видели уже не один раз, тем более сегодня мы уже сидели за одним столом. Пусть недолго, но все же сидели, да еще пришел он именно ко мне на встречу. Тот же Мюллер выдаст подобную информацию сотрудникам за одну минуту. Так что в оборот пусть даже иностранного гражданина возьмут вполне серьезно, ведь случилось тяжкое преступление. Или придется от них тоже как-то убегать. Что вообще сильно нежелательно именно мне, как советскому инженеру в загранкомандировке. Тогда моя легенда-прикрытие точно рухнет, еще отправят в Союз первым поездом. А у меня здесь теперь столько незакрытых дел остается, раз уж повезло старшему лейтенанту выжить. Поэтому точно ни одной лишней секунды я не потратил!» — признаю я, вспомнив последние минуты новой жизни.
Носовой платок Соболева, чистый и глаженый, который я достал из кармана плаща, складывается в тугую подушечку. Галстук, его я всё равно не собираюсь носить, прижимает её к борозде поверх рубашки, крест-накрест, прямо до онемения. Узел затягиваю уже зубами и второй рукой, раненую пока мне не поднять. Слишком больно выходит, ею теперь никак не дотянуться до одного из концов галстука.
Полевая классика, некрасивая, но надёжная, как всё полевое. Воспаление подобная перевязка не отменяет, только немного откладывает, зато обильное кровотечение постепенно останавливает.
— Ну, так мне и не надо «навсегда». Мне надо только «до понедельника», — бормочу себе под нос все в той же подворотне.
Потом следует тщательный осмотр имущества, имеющегося сейчас на себе и с собой. То есть уже хорошо знакомая опись того, что есть при себе. Потому что торопиться мне уже некуда, я рассчитывая на случайно попавшую мне в руки информацию из внутреннего кармана куртки «Ткача». Если он все же решится поменять план бегства, если у него есть запасной вариант, про такое мне уже никак не узнать.
«А по прежнему варианту у меня есть еще три часа времени», — успокаиваю я себя.
Внутренний карман: паспорт на имя Соболева Андрея Николаевича, сорок второго года рождения; командировочное удостоверение внешнеторгового объединения; пропуск народного предприятия «Заксенверк» с фотографией и печатью. В боковых карманах я нахожу бумажник со тонкой стопкой аккуратно разложенных восточногерманских марок. Ключ с деревянным номерком и даже адресом пансиона. Начатая пачка «f6» — свои дрезденские, фабрика прямо через реку. Простая расчёска.
Я помню данные строки по описи вещей, найденных при убитом, лист сорок два. Теперь опись вдруг неожиданно оживает, сейчас она надежно лежит по моим карманам.
На моем теперь запястье сидят часы, самые простые, стальные, на потёртом ремешке, со стеклом, поцарапанным работой. Часы человека, которому они нужны, чтобы успевать, а не чтобы производить впечатление. По часам о человеке можно прочесть больше, чем по анкете.
«Соболев Андрей Николаевич. Будем знакомы. Ремезов Виктор Степанович. Извини, что занял твое место. Тебе оно было бы ни к чему теперь, — говорю своему предшественнику. — Встречу с информатором, как оказалось, двойным агентом, ты уже не пережил к этой минуте».
«Без четверти семь, — гляжу еще раз удивленно на часы. — Почти час прошел, как „Ткач“ вышел из пивной! А мне показалось, что не больше тридцати минут пролетело!»
«Теперь — сам Клаус Биндер и что я вообще знаю про него», — напоминаю себе.
С подобным знанием дело у меня обстоит не слишком хорошо, ведь он все же не мой информатор, а человек Соболева, тело которого я как-то неисповедимо занял сейчас.
Прислоняюсь к кирпичам подворотни, заставляю старую голову работать медленно, по порядку, одними только вероятными гипотезами, а не реальными приговорами.
«Что стало со стрелком в прошлый раз, моё архивное дело не знало. Не могло мне никак помочь в данном вопросе. Вышел скорым шагом, не оглядываясь, с пистолетом в руке» — вот и всё, дальше шла пустая строка.
«Пистолет не сбросил тут же. Явно хотел показать, что любая погоня будет сурово наказана. И ведь легко добился своего, никто из пораженных стрельбой посетителей „Цур Линде“ не бросился его догонять. Куда ушел тогда „Ткач“ со двора тоже никто не видел. Наверно, воспользовался сегодняшним маршрутом, уже хорошо присмотренным для отхода заранее. Не зря же сегодня рванул по нему сразу, как только выскочил из уборной», — теперь я лучше понимаю то, что случилось тогда.
Ни ареста, ни тела, ни следа, ни каких-то агентурных отголосков. Он не всплыл здесь в реке и не всплыл потом на Западе. Я сорок лет читал подобные дела, поэтому пустые строки в них выучил лучше заполненных. Там, где исполнитель подобного калибра исчезает совсем бесследно, такое почти всегда значит одно — его вскоре прибрали свои же, тихо и сразу, пока еще горячий. Прибрали, закопали или утопили с гарантией, обычно все именно так случается.
«Технологии избавления от тела давно изучены и проработаны, у ликвидаторов самого ликвидатора уже есть план. Речка, пруд, болото, заброшенная постройка, просто лес, вариантов вообще довольно много! Будущая могила может быть уже даже выкопана, если имеется подобная возможность», — размышляю я.
Почти всегда такое случается с исполнителями, когда они больше не нужны. Но все же не всегда. Разница между этими двумя фразами — как между приговором и гипотезой, сейчас я велю себе помнить её всю дорогу до вокзала.
Если гипотеза верна, то механика всего дальнейшего известна и довольно скучна, я сам сотни раз читал её в чужих делах. Исполнителю заранее собирают выход с места проведенной акции. Собранный чемодан терпеливо ждет его в камере хранения. Билет — на известный ему и обязательно хозяевам поезд или автобус. Адрес — тихая квартира где-нибудь в глуши, где можно пересидеть месяц-другой. Пока не появится возможность выехать на Запад, что обязательно обещают в подобных случаях.
Вроде бы бегство на Запад из ГДР всегда можно устроить, если есть большое желание вытащить агента. Просто нужно время и хорошая организация, так примерно говорят исполнителю или провалившемуся агенту.
И еще он получает обязательно твёрдое, уверенное обещание, что его на конспиративной квартире не найдут и не тронут. Хозяева в подобных случаях не любят никаких лишних импровизаций. Зато хозяева очень любят правильно составленное расписание. Поэтому провожают до предложенного укрытия не из какой-то особой заботы. Ведь обещанное тихое место — это то самое место, очень удобное для окончательного решения вопроса. Куда человек приходит сам, своими ногами с надеждой в груди, старательно держась подальше от любых случайных свидетелей и попутчиков.
Карандашная пометка в расписании ложится в данную схему, как патрон в патронник. «N-St. 21.30».
Вечерний поезд с Нойштадта. Если я прав, то Клауса ждет впереди тихий полустанок, которого пока нет в его планах. Если не прав — тогда потеряю ночь на чужом вокзале.
Ночь я готов проиграть. Клауса, мою единственную нитку к тому, кто заранее знал про пустое окно — точно нет.
До половины десятого остаётся два с лишним часа. Иду вдоль трамвайных путей, не быстро и не медленно, походкой человека, которому здесь все давно уже неинтересно. Город к вечеру притихает, витрины гаснут, из кнайп тянет пивом, вечерним табаком и веселым шумом. Редкий трамвай простукивает мимо, полный народа и освещённый в темноте, как аквариум.
«Нет, в трамвай Клаус не пойдет, тем более мокрый и без куртки, да еще с разбитым лицом. Доберется пешком до вокзала, — еще раз понимаю я. — В трамвае он окажется слишком заметен. Как раз многие кондукторы трамваев в ГДР работают осведомителями „Штази“, но в Дрездене недавно установили кассы самообслуживания, так что кондукторов здесь просто нет».