Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 52
Гурьев сидит сбоку на подоконнике и ждет моего ответа.
– Мне есть, что рассказать, – не тяну я кота за хвост, уже не сейчас момент.
Ковальчук меня сразу понимает:
– Имя? – его вопрос я тоже понимаю.
– Клаус Биндер.
Карандаш касается бумаги и выводит имя. Ни удивления, ни торжества я не вижу. За ночь они успели узнать достаточно от немецких товарищей, чтобы данная фамилия только что заняла теперь приготовленное место.
– Где он сейчас?
– В кабельной камере под строящейся прачечной в Йоханнштадте. Вход со двора через служебный люк. Есть вентиляция в подвал и проход в коллектор, но дальше стоит кирпичная заглушка, – подробно объясняю я.
– С какого дня вы его прячете? – беспощадно загоняет меня в угол майор.
– С субботы.
Ковальчук записывает и такое мое признание. В коридоре тётя Зина объявляет, что социализм не освобождает гражданина от ответственности за стеклянную тару, молочник возражает уже заметно тише. Вероятно, заметил Гурьева, когда проходил мимо еще открытой двери.
– Пистолет у вас? – спрашивает Ковальчук о том, насколько я оказался разумен тогда, сразу после покушения.
– Нет. Пистолет лежит в дренажном колодце за трамвайным депо. Магазин спрятан отдельно, у восточных ворот, – уверенно отвечаю я.
Никто меня тогда не видел, поэтому найти разобранный пистолет могут только совсем случайно. Когда будут чистить городские стоки, под мусором и глиной.
– Когда они там оказались? – еще важный вопрос.
– Через десять минут после стрельбы, – прикинув время, отвечаю я.
– Как он оказался у вас?
– Отнял в схватке прямо в уборной «Цур Линде». Крутил ему кисть на залом и хорошенько ее повредил, но жилистый Биндер все же перетерпел и ухитрился выстрелить. Два раза, – невольно признаю я свою недостаточную подготовку в силовом задержании.
– Сегодня покажете оба места, – удовлетворенно кивает майор.
Хоть что‑то командированный агент смог сделать правильно после того, как отнял у преступника пистолет.
– Покажу, – не спорю я.
Майор откладывает карандаш, выравнивает его по краю листа и только после этого смотрит на меня. Голос он не повышает. По тому, как точно карандаш лёг вдоль края бумаги, Ковальчуку это и не требуется.
– Четыре дня вы лично скрывали от нас человека, который стрелял в советского сотрудника. Потом вывезли его из старого блока, о котором нас уже очень настойчиво спрашивают немецкие товарищи. Пистолет спрятали, магазин оставили отдельно. Одну бумагу с вашим именем о пропавшем на заводе велосипеде получила народная полиция, другая лежит у меня, – констатирует он общий итог моих нарушений.
Но я с ним не слишком согласен, мне еще есть, о чем рассказать старшим товарищам. Ковальчук сразу чувствует мое желание.
– Я ничего больше не упустил? Есть вам еще что рассказать?
– Упустили попытку убрать Биндера на конечной или какой‑то другой станции поезда до Цвиккау. Если бы его провожатые сняли с поезда, сейчас мы обсуждали бы только возможно найденный труп и исчезнувшие документы, – добавляю я. – Но он жив и почти здоров, уже заговорил и дал мне много важнейшей информации про действующую в Дрездене сеть западной спецслужбы.
Ковальчук и Гурьев переглядываются, майор снова берется за карандаш.
– Поэтому можно считать, что Пуллах остался с носом, а сама сеть будет вскоре разгромлена полностью. Еще я знаю лица и фигуры двоих ликвидаторов, даже видел номер машины, серого Вартбурга. Его передал немецким товарищам, потому что так было надо. Чтобы вдова Кесслера получила правильное заключение о смерти мужа, нашего человека до самой смерти. Еще помог Хофману и его связному выйти из‑под удара, – постепенно я перечисляю свои действия по защите нашей сети от полного разгрома.
– Благодарю. Теперь перечень ваших самовольных действий полон, – продолжает записывать Ковальчук.
Гурьев всё это время смотрит на схему, а не на меня. Он проводит пальцем вдоль заводской ветки, словно проверяет маршрут, затем спокойно спрашивает.
– Почему докладываете только сегодня?
Вопрос точнее мной ожидаемого. Полковника интересует не прежнее молчание, для которого уже набралось слишком много понятных и непонятных причин, а перемена, заставившая меня сразу заговорить.
– Вчера вечером у пансиона вместо Пипера стоял другой человек. Пальто похожее, место то же, но фигура и привычки не совпали. Подмену я заметил только утром, когда снова увидел Пипера. Если он шёл за мной от Йоханнштадта, убежище Биндера уже могло попасть под наблюдение. Если не шёл, следующая моя поездка сама приведёт агентов противник туда.
Ковальчук снова берёт карандаш.
– Уверены, что это не люди Лоренца?
– Нет, не уверен. Но Лоренц мог заменить наблюдателя без всякого маскарада. Ему незачем учить нового человека манере Пипера и ставить в том же пальто.
– Что точно видел двойник? – сложный для меня вопрос.
– Не знаю, – вздыхаю я.
Мне неприятно произносить эти два слова, однако додумывать за неизвестного сейчас означало бы только облегчать себе положение и усугублять его для Биндера. Гурьев наконец поднимает глаза.
– Значит, четыре дня вы не доверяли нашей системе. Но сегодня выяснили, что собственной системы у вас все же нет, – замечает он спокойным голосом.
– Примерно так получается, – я признаю свое тактическое поражение.
– Уже лучше, – говорит Ковальчук и поправляется. – Не положение, конечно. Только формулировка о нем.
Гурьев не улыбается и спрашивает, что у Биндера осталось.
– Пачка документов. Он называет её материалом. Я видел несколько листов, но не забрал.
Ковальчук устало трёт переносицу. Я не жду следующего вопроса, потому что понятно, о чем он будет.
– Пока документы у него, он считает себя полноценным участником разговора и хочет торговаться. Если отнять их силой, получим испуганного человека, который будет вспоминать только то, что кажется ему безопасным. Сейчас он все‑таки откровенно говорит со мной. Не всё и не сразу, но говорит.
– Он стрелял в вас, – замечает Гурьев.
– Я помню. Но у него еще много информации, он мне не все рассказал. Пришлось ему пообещать, что этот поступок останется между нами. Иначе он отказывался сотрудничать, – признаюсь я в попытке выгородить несостоявшегося убийцу по договоренности между нами. – Его полная откровенность показалась мне гораздо важнее наказания для Биндера.
– Еще вы сняли его с поезда, рискуя его и своей жизнями? – напоминает мне Ковальчук. – Может поэтому он говорит?
За окном дворник сгребает мокрые окурки к водостоку. Ветер возвращает два или три на прежнее место, тогда дворник без раздражения начинает заново. Я смотрю на него дольше, чем требуется для ответа.
– Мёртвый Биндер унёс бы с собой человека, который выдал мой маршрут. Живой ещё может к нему привести, – у меня есть хорошая причина поступить так.
Гурьев ждёт.
– Только поэтому?
– Нет.
Он не требует служебного продолжения. Возможно, понимает, что его у меня нет. Возможно, слышит достаточно.
Я достаю газету и раскрываю последнюю страницу, показываю на нужное место. Ковальчук читает объявление, затем медленно перечитывает, уже отделяя обычный смысл от условного.
– Аквариум без рыбок?
– Ответ на сорванную встречу. Биндер сообщает, что жив, материал при нём, старое место закрыто, новый вызов нужен через неделю.
– Кто должен прочесть?
– Посредница по имени Инге. Возможно, она передаст дальше. Вчера Биндер добавил ещё две вещи, которые почему‑то не сказал раньше. Человек, которому она подчиняется, свободно говорит на русском и любит играть в скат. Она называет его Доктором и очень боится, по словам Биндера.
– Откуда знаете последнее? – вмешивается Гурьев.
– После разговора с Доктором по телефону Инге сказала Биндеру, что этому человеку хватает тридцати двух карт, чтобы собеседник показал всё, что прячет. Завтра у Маргариты Тихоновны как раз собираются на скат. Генрих Оттович Вайс, консультант по торговой части, тоже будет там. В воскресенье я провёл с ним почти целый вечер. Он почти ни о чём не спрашивал, но к уходу знал обо всех больше, чем люди, задававшие вопросы.