Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 37

— А у нас начальство говорит, что воскресные смены добровольные.

— Начальство очень многое говорит по воскресеньям, когда само дома отдыхает, — позволяю я себе немного критики существующего строя.

Он хмыкает и идёт дальше, ловко удерживаясь в проходе без помощи рук.

В Дрезден-Нойштадте пассажиров выплёскивает на платформу. Солдаты бегут к трамваю, женщина с ребёнком немедленно теряет ребёнка и находит его у автомата с газированной водой. Носильщик в синем халате везёт гору чемоданов, из-под которой торчит клетка с канарейкой. Город занимается сам собой. Над улицами висят свежие красные полотнища к Первому мая, у киоска смеются девушки в одинаковых плащах. Из открытого окна первого этажа ближайшего к вокзалу дома доносится репетиция гамм — там кто-то медленно и очень упорно портит воскресный день всему дому.

Первомай здесь готовят, как у нас — загодя и всерьёз.

«Разница в Первомаях окажется всего одна, во всём городе её знаю только я. У нас таких Первомаев остаётся еще девятнадцать. У них — всего восемнадцать», — приходит ясная мысль про наше будущее.

До Баутцнер-штрассе я доезжаю трамваем. Кондукторша отлавливает двух безбилетных школьников ещё до того, как они успевают спрятаться за взрослыми, выписывает обоим штраф и велит одному застегнуть куртку: «Мать потом скажет, что тебя в транспорт простудили».

Служебная машина государства может не знать, кто убил Кесслера. Зато кондукторша знает свой участок полностью.

У серого здания я стою минуту, рассматривая окна. Войти в местную госбезопасность под собственным, то есть чужим именем — очень плохая идея для разведчика нашего ведомства. Только другой у меня нет, действовать требуется очень быстро, пока предварительное расследование смерти на железной дороге в Радеберге не закончилось.

Потом я все же решаюсь, ведь приехал сюда именно для того, чтобы войти в дверь.

«Ведь тихое дело, для которого сюда прибыл Соболев — проверка резервного пути эвакуации с Запада и на Запад, касающееся только нашей одной конторы, перестало быть настолько тихим. Стрельба в пивной, смерть Кесслера, засада на Хофмана, пропавший куда-то Клаус Биндер — все подобное заставляет местное Штази задавать настойчивые вопросы моей конторе. Теперь им придется сотрудничать, потому что проблемы одной конторы случились на территории другой, которая здесь все плотно контролирует. И поэтому хочет знать побольше», — напоминаю я себе имеющиеся сейчас расклады.

Дежурный за стеклом с удивлением изучает советский паспорт, потом меня, потом снова паспорт. В караульной негромко работает радио, диктор сообщает результаты матчей, их молодой солдат у стены пытается слушать, не поворачивая головы.

— Цель посещения?

— Гауптман Лоренц.

— У вас назначено?

— Нет.

— Тогда приходите завтра в рабочее время, — пытается спасти Лоренцу сегодняшнее воскресение хотя бы частично дежурный.

— Передайте ему три вещи: Отто Кесслер, третий сигнал, восемь семнадцать сегодня, — решаюсь я.

Дежурный ещё раз смотрит на фотографию в моем паспорте, потом снимает трубку внутреннего телефона и передает мои слова.

Теперь ждать приходится недолго. По лестнице спускается молодой человек в штатском плаще, слишком широком в плечах и слишком коротком в рукавах. В одной руке он держит служебную папку, в другой бумажный пакет с тёмным жирным пятном. Из пакета пахнет яблочным пирогом.

— Лейтенант Шульц, — представляется он. — Следуйте за мной, пожалуйста.

— Пирог тоже вами задержан? — стало интересно мне.

Шульц смотрит на пакет так, точно только сейчас вспоминает о нём.

— Мать мне передала. У неё воскресный обед не заканчивается, пока все не взяли с собой по куску, поэтому брат завез.

— Разумная женщина.

— Она считает, что я худой. Поэтому пытается откормить, — объясняет мне Шульц.

Он действительно худой. Лет двадцать пять, но уши ещё не решили, как им располагаться на взрослом лице, ботинки начищены с усердием человека, только недавно получившего право носить штатское. На втором этаже Шульц сдаёт мой паспорт машинистке за столом. Та печатает через три слоя копирки, ударяя по клавишам так, словно каждая буква лично виновата перед ней. Под столом стоит хозяйственная сумка с луком-пореем и бутылкой молока.

— Ида, это герр Соболев, — говорит Шульц.

— Вижу, что не почтальон, — мрачно отвечает машинистка, не прекращая печатать. — Почтальоны по воскресеньям сюда не ходят. У них есть правильный профсоюз, который не дает начальству издеваться над своими людьми.

В коридоре пахнет табаком, мастикой и разогретой на батарее тушёной капустой. За одной дверью звонит телефон, за другой кто-то диктует фамилии по буквам. У окна уборщица передвигает стулья и ворчит, что секретность секретностью, а грязь во всех учреждениях совершенно одинаковая.

Лоренц сидит в небольшом кабинете с двумя окнами в тихий двор. На стене карта округа, государственный герб и календарь с экскаватором на строительстве нового микрорайона. На подоконнике желтеет фикус, в пепельнице лежат три окурка, каждый погашен на половине.

«Гауптман пытается беречь здоровье, — понимаю я. — На очень нервной работе».

Сам гауптман без пиджака, с ослабленным галстуком. Он выглядит как человек, которому воскресенье сначала обещали, а потом внезапно отозвали приказом.

— Герр Соболев, — говорит он. — Вчера вы сделали вид, что не заметили меня у проходной.

— Как же я мог не заметить вас, герр гауптман? — делаю вид, что удивляюсь я. — Когда вы сделали благородный жест, просто поправили мне рукав, герр Лоренц. Я очень вам благодарен.

— Значит, оба были вежливы. Тогда садитесь, — показывает он мне на стул напротив.

Шульц кладёт папку на стол и выходит вместе со своим пирогом. Лоренц не предлагает мне ни снять пиджак, ни объяснить, как человек с моим плечом добрался сюда из Радеберга. Зато он открывает папку, которая оказывается почти про меня.

— Пятница, стрельба в «Цур Линде», два пулевых отверстия в местной уборной, но трупа нет. Кто-то смог выжить при стрельбе в упор, находясь в неудобном положении, — констатирует он. — Суббота, по городу ищут раненого иностранца, который почему-то настойчиво избегает больниц. Воскресенье, в Радеберге погибает электромеханик Кесслер, а старый учитель Хофман исчезает между домом и кирхой. Теперь вот вы входите в моё здание и называете время смерти, которого ещё нет в газетах. Для человека, приехавшего из Советского Союза проверять заводское оборудование, у вас получается слишком насыщенная командировка. Вы так не считаете?

— Оборудование попалось довольно сложное, — неопределенно отвечаю я.

— Я такое заметил, — сухо говорит он.

В дверь стучит машинистка Ида и вносит поднос. На нём стоят две толстые фаянсовые кружки на блюдцах, сахарница без крышки и кофейник с отбитым носиком.

Рядом с подносом она кладёт мой паспорт — номер и срок визы уже переписали в журнал.

— Настоящий кофе закончился еще в пятницу, — сообщает она. — Остался мукефук. Жалобы принимаются в письменном виде, но только после понедельника.

— Ида мечтает о переводе в отдел по работе с населением, — говорит Лоренц.

— Ида мечтает успеть на последний трамвай, — отрезает она и выходит.

Одна кружка синяя, со сколом на ручке, другая — белая, чистая и повёрнутая ручкой точно ко мне. Лоренц придвигает белую двумя пальцами за край блюдца в мою сторону. Я беру её за ручку и, прежде чем поднять, медленно проворачиваю в ладони. На фарфоре остаётся широкая серая полоса с моей ладони от велосипедной цепи поверх того места, где могли лечь отдельные отпечатки. Прохожусь и по самой ручке, чтобы завершить процесс маскировки отпечатков.

Лоренц наблюдает за моими действиями без улыбки.

— Кружки помнят пальцы, — говорит он. — В «Цур Линде» они все равно остались. На недопитой кружке с пивом.

— Пусть эта запомнит, что я приехал на велосипеде, — улыбаюсь я в ответ.

— В Радеберге вы оставили его на станции, — теперь сразу удивляет меня Лоренц.